Я сидел за массивным дубовым столом, чувствуя под ладонями его прохладную, почти ледяную гладкость полировки. Стол был реликтом иной эпохи: его массивные, искусно вырезанные ножки напоминали лапы мифического зверя, вцепившегося в паркет, а столешница, казалось, хранила в себе эхо всех разговоров, что велись здесь за последние десятилетия. На этом столе, среди стопок деловых бумаг и антикварных пресс-папье, лежали три фотографии. Они были распечатаны по старинке — на глянцевой фотобумаге размером десять на пятнадцать, с чуть загнутыми уголками. Я взял одну из них в руки, поднёс ближе к глазам.
На снимке был запечатлён ледник. Но не просто ледяная пустыня, а нечто иное — застывшее во времени кладбище. В толще льда, на глубине примерно метра, угадывались человеческие фигуры. Они лежали на небольшом расстоянии друг от друга, их позы были неестественными, застывшими в последнем, отчаянном движении. Кто-то раскинул руки и ноги, выгнув спину дугой, словно в предсмертной судороге пытался оттолкнуть от себя неизбежное. Кто-то, напротив, сжался в плотный, почти эмбриональный комок, будто надеясь спрятаться от ледяного плена. Силуэты были размытыми, детали терялись в мутной глубине, но общее впечатление было гнетущим. Эти люди не просто умерли — они стали частью горы.
Что сразу бросалось в глаза — это их одежда. Одинаковая форма серого цвета. Не просто серая, а какого-то стального, безжизненного оттенка. Ближайшее к поверхности тело лежало практически вверх ногами. Я мог хорошо рассмотреть сапоги — грубые, армейского образца, и странные приспособления над ними. Это были «кошки», но не современные, лёгкие и эргономичные. Эти были старыми, тяжёлыми, покрытыми ржавчиной. Металлические пластины закрывали только середину стопы, к ним крепились четыре пирамидальных шипа. Вся конструкция была плотно примотана к ноге кожаными ремешками, продетыми через массивные кольца. Таких я никогда не видел ни в музеях, ни у коллекционеров.
Напротив меня, утопая в глубоком кожаном кресле с высокой спинкой, сидел Алиевич. В кабинете царил полумрак; тяжёлые бархатные шторы были наполовину задёрнуты, отсекая суету вечернего города и оставляя нас в интимном круге света от настольной лампы с зелёным абажуром. Свет падал на стол и наши лица, оставляя остальное пространство кабинета в таинственной тени.
Алиевич был человеком-загадкой. Он любил окружать себя вещами с историей, каждая из которых стоила целое состояние и кричала о богатстве своего владельца. Стены кабинета были увешаны картинами в тяжёлых золочёных рамах. Я не был искусствоведом и не мог отличить копию от оригинала, но сама атмосфера этих полотен — мрачные пейзажи, портреты давно умерших аристократов — давила на психику. Сам Алиевич считал себя потомком древнего княжеского рода. Я знал сумму, которую он отвалил одному местному историку за «доказательства» своей родословной. Это была красивая легенда для тех, кто хотел верить в сказки.
Он молчал, давая мне время рассмотреть снимки и переварить увиденное. Я чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий. Он ждал моей реакции.
— Информацию принесли двое сельчан, — наконец нарушил тишину Алиевич. Его голос был низким и бархатистым, но в нём слышались стальные нотки. Он говорил медленно, смакуя каждое слово. — Они утверждают, что это немецкие горные егеря. Целый взвод.
Я положил фотографию обратно на стол и откинулся на спинку стула. Стул был жёстким и неудобным, с прямой спинкой, словно специально созданный для того, чтобы не позволять расслабляться во время важных переговоров.
— Скорее всего так и есть, — ответил я после долгой паузы. Мой голос прозвучал хрипло даже для моих собственных ушей. Я продолжал всматриваться в снимки, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, деталь, которая могла бы опровергнуть эту версию. — Цвет формы характерный для горнострелковых частей вермахта того периода. Так как это военные... Могут быть либо наши, либо немцы. Больше со времён Великой Отечественной здесь боев не было.
Я сделал акцент на слове «здесь». В горах Кавказа война шла ожесточённо, но основные сражения гремели западнее и восточнее нашего региона.
— Но на наших они не похожи. Слишком... технологично для того времени? Нет, форма другая. Значит немцы.
— Да, всё логично и очень просто, — кивнул Алиевич, и его губы тронула едва заметная усмешка. Он любил простые решения сложных проблем. — Но что они там делают? У немцев даже в войну всегда и во всём был железный порядок. И в том, что касалось погибших бойцов на войне. Пропавших без вести у них очень мало. Считай что и нет. Известна судьба практически каждого бойца.
Он был прав. Немецкая военная машина славилась своей бюрократией и педантичностью в учёте личного состава.
— А тут целый взвод элитных горных стрелков.
— Ну... Они же под лавину попали? — предположил я скорее для себя, чем для него.
— Нет информации о пропавшем взводе горных стрелков.
Алиевич взял со стола чашку с остывшим чаем — тонкий фарфор казался хрупким в его крупных пальцах — и сделал маленький глоток.
— Можно, конечно, предположить... — продолжил он задумчиво, глядя куда-то поверх моей головы в темноту кабинета, — ...что шли они одни, не в составе других частей. И погибли все вместе. Никто не спасся и не рассказал о судьбе взвода.
Он поставил чашку обратно на блюдце с глухим стуком фарфора о дерево.
— Тогда должна быть информация о том, что где-то в горах пропала такая-то группа. Они же не могли там просто гулять? Это военные на войне! Они шли с заданием! Куда-то должны были не дойти и не вернуться.
В его словах была железная логика военного человека или человека, привыкшего мыслить стратегически.
— А такой информации нет?
— Нет.
Алиевич подался вперёд. Свет лампы выхватил из полумрака его лицо: глубокие морщины у глаз стали резче, а взгляд сделался пронзительным.
— Несколько лет назад на вахту памяти в Приэльбрусье приезжали немецкие поисковики из Народного союза Германии по уходу за военными захоронениями. Мы с ними тесно общались по долгу службы... или бизнеса.
Он сделал паузу, давая мне понять многозначительность этого «общения».
— У них здесь в Кабардино-Балкарии пропавших без вести осталось всего трое.
Трое на весь регион? Это была капля в море по сравнению с масштабами войны.
— И что это значит?
Я уже догадывался о его ответе, но хотел услышать его из первых уст.
— Это значит... — он снова откинулся назад и сцепил пальцы на животе, — ...что это была секретная группа с секретным заданием высшей степени важности. О них ничего не было известно даже немецкому командованию здесь на месте.
В этот момент дверь кабинета бесшумно приоткрылась. В проёме показалась фигура его жены. Она внесла большой серебряный поднос с еще одним чайным сервизом: изящный фарфоровый чайник с тонким носиком и две чашки тончайшего китайского фарфора с едва заметным голубым узором по краю. Алиевич любил всё дорогое и вычурное до абсурда.
Пока она бесшумно расставляла приборы и разливала горячий ароматный чай (я уловил нотки бергамота), мы молчали. Я смотрел на подсвеченную телевышку за окном кабинета Алиевича. Она возвышалась над городом как гигантский скелет динозавра из будущего, вонзая свои огни в ночное небо. Вечерний город внизу жил своей жизнью: по проспектам текли реки автомобильных огней, а где-то далеко-далеко слышался глухой городской гул. Здесь же было тихо и душно от запаха старого дерева и дорогого парфюма Алиевича.
Как только дверь за ней закрылась с мягким щелчком замка, я нарушил молчание:
— И где именно это место?
Алиевич улыбнулся одними уголками губ. Это была улыбка хищника перед броском.
— За эту информацию сельчане просят миллион рублей.
Я чуть не поперхнулся воздухом.
— Миллион? Губа у них не дура у сельчан... А почему так много?
Он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалась смесь превосходства и холодной расчётливости.
— Они думают... Что меня очень заинтересуют находящиеся при них вещи и оружие.
Вот оно что. Теперь всё встало на свои места пазла из тысячи деталей.
Оружие горного стрелка вермахта — это коллекционная редкость огромной ценности на чёрном рынке антиквариата мира. Винтовки Mauser 98k, пистолеты Luger P08, кинжалы Holbein... Каждый предмет мог стоить десятки тысяч евро или долларов у правильных коллекционеров в Германии или США. А тут целый взвод со всем снаряжением? Это было состояние подо льдом.
Но был и другой путь: информация об их местонахождении для самих немцев была бесценной с точки зрения исторической памяти и репутации Народного союза Германии по уходу за военными захоронениями. Обнародование такой находки денег бы не принесло Алиевичу напрямую (скорее наоборот), но принесло бы ему внимание общественности и прессы. А сельчане были бы вынуждены показать место или пошли бы под суд за сокрытие находки оружия времён войны. Лавры первооткрывателя достались бы ему одному бесплатно или за копейки по сравнению с реальной стоимостью клада.
Но он, очевидно, выбрал третий путь: путь наживы через продажу информации тому, кто заплатит больше за координаты этого ледяного склепа. И он знал кому продать эти координаты дороже всего: либо тем же немцам-поисковикам, либо чёрным копателям-коллекционерам (но сам пачкаться уголовщиной откапывания оружия он не станет). Он был посредником-паразитом.
Моя роль во всём этом была очевидна как божий день: я был инструментом поиска дешёвой рабочей силой профессионалом высокого класса который знает горы как свои пять пальцев но стоит гораздо меньше чем миллион рублей которые он сэкономит благодаря мне а потом продаст информацию втридорога получив двойную выгоду сохранив анонимность чтобы никто не связал его имя с этой историей если что-то пойдёт не так крайним окажусь я а не уважаемый господин Алиевич!
Я посмотрел ему прямо в глаза. Он встретил мой взгляд и, не выдержав его, посмотрел в свою чашку.
— Пятьсот тысяч рублей.- Сказал я в наступившей тишине.
Его брови театрально взлетели вверх выражая совершенно фальшивое удивление:
— Друг мой! Пятьсот тысяч? За то чтобы просто сказать пару слов?
Я выждал несколько секунд давая тишине повиснуть в воздухе как густой туман над ущельем а затем понизил голос до полушёпота перечисляя пункты как судья зачитывает приговор:
Первое. Чтобы точно узнать место мне придётся туда сходить лично. И не в одну точку, а проверить несколько разных местоположений которые находятся далеко друг от друга Это очень труднодоступные районы горной местности. Это подразумевает серьёзные затраты денег на снаряжение, транспортировку, времени, здоровья, риск для жизни! Второе. Сходить нужно так чтобы меня никто там не видел, потому что сельчане не дураки они прекрасно сложат два плюс два, а мне с ними ещё работать бок о бок, в одном небольшом ущелье. Ты же понимаешь, что увидев меня там зимой, а потом не получив миллиона они все поймут? Третье. Мне придётся принимать на себя часть рисков связанных с анонимностью всей этой истории, господин Алиевич!
Добродушная улыбка на лице Алиевича заметно потускнела он потянулся за чашкой сделал глоток чая задумчиво глядя в потолок словно прикидывая свои шансы сбить цену ещё ниже но понимая что я его откровенно обыгрываю!
Я тоже сильно кривил душой. Тот кто делал эти фотографии постарался максимально скрыть все ориентиры чтобы никто другой не смог найти это место самостоятельно но кое-где он всё-таки просчитался. Чистый прозрачный лёд под минимальным уклоном большая редкость, а тот кто снимал стоял сверху фотографируя без приближения используя объектив примерно восемнадцать миллиметров слегка искажённые параллельные полосы на льду выдавали это с головой. Такие места есть только в одном ущелье. Еще, рядом должен быть высокий крутой склон откуда сошла та самая лавина похоронившая их под собой, это ещё больше сужает круг поисков. Лавины ведь всегда сходят примерно одних тех же местах, а вот это локализует поиски до пары сотен квадратных метров максимум! Лёд немного бликует отражая дневное солнце, но нижняя часть кадра где видно ногу с надетой кошкой находится в тени значит фотографировали летом. Сейчас октябрь, солнце уже низко над горизонтом, освещая ущелье совсем иначе. А такое освещение, как на фотографии, возможно только июне-июле, значит я знаю где искать. В общем-то, мне остаётся подняться туда убедиться что я прав и сузить поиски до единственной точки.
Алиевич молчал долго, минуты две, которые показались мне вечностью. Наконец он нарушил тишину:
- Двести.
Это было оскорбление, но я знал что торг ещё не окончен. Я сидел неподвижно глядя на него как охотник смотрит на загнанного зверя, ожидая следующего шага. Он должен был уступить, больше он нуждался во мне больше чем я нуждался в этой работе, которая пахла уголовщиной, опасностью и большими деньгами!
Я вышел от него через полчаса мы договорились на трёхстах пятидесяти тысячах рублей - это было на пятьдесят тысяч больше чем я рассчитывал получить изначально и настроение у меня было отличное. Я сел в машину и вывел ее на улицу самой короткой дорогой. Нужно было как можно скорее попасть домой. И успеть немного вздремнуть, перед выездом ночью. А спать оставалось всего часа три. Да, выезжать из города нужно ночью, чтобы под утро, незамеченным никем подняться в ущелье через село, минуя все возможные встречи...
Конец первой части.
Внимательный читатель, возможно заметит, что этот сюжет уже однажды был. Давно, около двух лет назад. И, на мой взгляд, он был незаслуженно растрачен на один недлинный рассказ со скомканным концом. Я решил переписать его, как он того и заслуживает, в большую форму. Это самый первый фрагмент, начало нового повествования.
Читать дальше, часть вторая: https://dzen.ru/a/agyOxrCi-DBeEzMu