Недостроенный бизнес-центр встретил их запахом плесени и горелого сахара.
Запах ударил в ноздри ещё на лестнице — сладковатый, приторный, как сироп, в который добавили деготь. Нина помнила его. Так пахнет феникс, которого жгут слишком долго, не давая догореть до конца. Так пахнет надежда, которую превратили в пепел, но забыли развеять.
Четыре этажа серого бетона, голые арматурные прутья, торчащие из перекрытий, как ребра доисторического животного. Стены не были оштукатурены — только голый камень с бурыми разводами. Кое-где валялись ржавые ведра, куски рубероида, пустые баллоны из-под монтажной пены. Луна светила сквозь дыры в крыше — неровные, словно их пробили кувалдой, — и вырисовывала на полу причудливые узоры, похожие на трещины в пересохшей глине.
И тишина. Такая густая, что шаги отдавались от стен многократным эхом, и казалось, что за каждым углом кто-то стоит и слушает.
Нина ступала босиком — туфли сгорели вместе с такси, а запасной обуви в квартире не нашлось. Бетон был холодным, шершавым, с мелкими камешками, которые впивались в подушечки ступней. Она старалась не думать о том, на что сейчас наступает. Воздух пах сыростью, цементной пылью и тем сладким горелым сахаром, который становился всё сильнее с каждым этажом.
— Он здесь, — шепнула Вера, сверяясь с пепломером. Зеленоватое свечение от прибора освещало её лицо снизу, делая морщины глубже, а глаза — похожими на два уголька. — Третий феникс. И псари. По крайней мере трое. Четвертый... не уверена. Пепломер фонит — слишком много искажений.
Они двигались без фонариков — глаза привыкли к темноте за годы полуночных воскрешений. У Нины они горели слабым янтарным светом — побочный эффект недавнего возрождения, когда зрачки ещё не успели принять человеческую форму. Она знала: в темноте её глаза видны за десятки метров. Светятся, как у волка. Или как у цели.
Вера шла на шаг впереди, держа распылитель наготове. Её тренч при каждом движении издавал сухой шелест — ткань терлась о ткань. Левой рукой она ощупывала перила — деревянные, склизкие от плесени. Иногда останавливалась, прислушивалась. Нина слышала только собственное сердцебиение и далекий, едва различимый капающий звук — где-то наверху прорвало трубу.
— Когда я умру в следующий раз, — прошептала Нина, стараясь не отставать, — хочу воскреснуть в месте без бетона. Ненавижу бетон. Он холодный, как совесть мента.
— Не говори «когда», — так же тихо ответила Вера, не оборачиваясь. — Говори «если». И не отвлекайся. Считай шаги.
Нина сосчитала до сорока трех, прежде чем они добрались до четвертого этажа.
Лестничная клетка расширилась, перетекла в открытое пространство, где когда-то должен был быть холл или, может быть, конференц-зал. Теперь здесь стояли бетонные столбы, укреплявшие перекрытия, и пахло здесь уже не просто горелым — пахло смертью. Тяжелой, сладковатой, с металлическим привкусом. Нина знала этот запах. Так пахнет за час до смерти человека, который знает, что умрет.
Они нашли его в дальнем углу, между двух колонн.
Мужчина. Лет тридцати на вид, но с такой же пепельной кожей, как у Веры — выгоревший до состояния старой золы. Он лежал на бетонном полу, раскинув руки в стороны, как распятый. Запястья и лодыжки были стянуты цепями — железными, крупнозвенными, приваренными к торчащим из пола арматурным прутьям. Цепи не блестели — они были в сером налете, и Нина поняла, что налет этот — высохшая соль.
Вокруг мужчины был выложен узор. Соль. Обычная пищевая соль, крупного помола, насыпанная сплошной линией в форме круга диаметром около двух метров. Круг пересекали символы — Нина не узнала ни одного. Похоже на вензеля, на перевернутые руны, на детские каракули сумасшедшего.
— Ритуал, — прошептала Вера. Голос её дрогнул впервые за весь вечер. — Соляной круг блокирует возрождение. Пока феникс внутри — он не может ни сгореть, ни воскреснуть. Он заперт. Как в тюрьме. А псарь делает с ним что хочет. Вытягивает силу капля за каплей.
— И сколько его уже здесь держат? — спросила Нина, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Не от холода — от чего-то более древнего, более животного. Ужас перед тем, что нельзя объяснить.
— По цвету кожи — недели две. Может, три. Он уже почти пустышка. Еще пара таких сеансов — и он станет как я.
Нина сделала шаг вперед, к кругу. Но Вера схватила её за плечо. Пальцы у матери были холодными, как лезвие ножа.
— Не подходи. Ритуал может быть ловушкой.
— Но мы должны…
— Мы должны быть умнее, чем он, — Вера кивнула в сторону темноты за колоннами. — Чем они. Ты чувствуешь?
Нина прислушалась к себе. Счетчик смерти за грудиной молчал — непосредственной угрозы не было. Но было что-то другое. Запах. Серебро. Оно перебивало даже сладкое амбре горелого феникса. Серебро пахло металлом, озоном и чем-то ещё — чем-то, от чего ныли старые шрамы на шее.
Она кивнула.
— За колоннами. Трое. Или четверо. Я чувствую запах их пота.
— Умница, — одобрительно сказала Вера. — Твои инстинкты не спят, даже когда ты думаешь, что ты просто девочка-фейерверк.
Из темноты раздался смех. Низкий, спокойный, с ленивой растяжкой южанина.
— Девочка-фейерверк, — повторил голос. Акцент был — кавказский? балканский? что-то южное, с певучими гласными и чуть шепелявой «с». — Хорошее определение. Я бы сказал — бабочка в банке. Красивая, яркая, а крылья обламываются при первой же попытке вылететь.
— Выходи, — сказала Вера, не повышая голоса. — Не прячься. Я знаю, что это ты, Могильщик. Твой запах я ни с чем не спутаю. Керосин, старый пот и чеснок. Ты никогда не любил мыться.
— Зато я любил твой пепел, Вера. Помнишь? Твой был особенно вкусным. С горчинкой. Как старый кофе.
Он вышел из-за бетонной колонны. Сначала Нина увидела ботинки — дорогие, кожаные, итальянские, с квадратными носами. Потом серое пальто — кашемир, тонкая шерсть, явно не из масс-маркета. Потом руки — длинные пальцы, ухоженные, с идеальным маникюром. На мизинце левой руки — массивное серебряное кольцо с печаткой.
И наконец — лицо.
Обычное. Такие лица встречаешь каждый день в очереди за кофе или на заправке. Лет пятьдесят с небольшим, седина на висках, аккуратная бородка, глубокие морщины вокруг рта — следствие многолетней привычки улыбаться чужим страданиям. Нормальное лицо доброго дяди, который угостил бы ребенка конфетой.
Если бы не глаза.
Глаза были черными. Абсолютно. Без зрачков. Без белка. Без радужки. Две дыры в мир, выжженные чем-то, чему нет названия. Нина смотрела в эти дыры и чувствовала, как внутри закипает огонь. Не тот, что давал ей силу воскресать. Другой. Холодный. Белый. Ненависть.
— Здравствуйте, Вера, — сказал Могильщик, остановившись в десяти шагах от них. — Давно не виделись. Лет двадцать, я полагаю. Ты хорошо пряталась. Израиль, потом Кипр, потом снова Израиль. Я искал тебя. Правда искал. У меня даже есть твоя старая фотография. С восьмидесятой смерти, помнишь? Ты была рыжей. И очень худой. Я люблю худых.
Вера не ответила. Только её пальцы, сжимавшие распылитель, побелели от напряжения.
— А вот дочка твоя, — Могильщик перевел черные дыры на Нину, и та почувствовала, как воздух вокруг стал тяжелым, как перед грозой. — Не очень хорошо пряталась. Я чувствовал её запах за сотни километров. Знаешь, чем пахнет молодой феникс? Ванилью и динамитом. Очень аппетитно.
Нина сделала шаг назад — инстинктивно, просто потому, что ноги сами понесли её прочь от этого взгляда. Но Вера схватила её за руку. Жестко, почти до боли.
— Не беги, — прошептала мать ей в самое ухо. — Он специально провоцирует. Бегство для него — сигнал к атаке. Он ждет, что ты испугаешься. Не дай ему этого удовольствия.
— Я не боюсь, — соврала Нина. Голос её прозвучал ровно — спасибо сотне лет практики врать самой себе.
Могильщик улыбнулся. Зубы были острыми — неправильной формы, как у рыбы. Или как у человека, который очень много раз подтачивал их о кости.
— Молодец, мать, — сказал он, обращаясь к Вере. — Учишь ребенка. Только поздно. Я уже собрал достаточно. Этого, — он кивнул на мужчину в соляном круге, — последний. Еще два-три глотка — и из него можно будет выжать всё. Останется только серое мясо. А вы — бонус. Два феникса за одну ночь. Свеженькие. Особенно дочка. У неё ещё двадцать смертей в запасе, я вижу. Щедрый улов.
— Ты не получишь ни одной, — сказала Вера. Голос её был спокоен, но в этом спокойствии Нина услышала сталь. Так говорят люди, которые уже всё решили. И которым нечего терять.
— Посмотрим, — Могильщик щелкнул пальцами.
Звук был сухим, громким — как выстрел в пустом зале. Эхо заметалось между бетонными стенами, многократно повторяясь.
И из темноты вышли трое.
Они двигались бесшумно — профессиональная привычка или результат долгой тренировки. Обычные мужчины, если не считать того, что их глаза были такими же черными дырами, как у Могильщика. Один — коренастый, бритоголовый, с татуировкой на шее (паук, плетущий паутину). Он держал электрошокер — старый, советский, с двумя толстыми контактами, от которых в темноте слабо искрило. Второй — худой, длинноволосый, с бледным лицом наркомана. В его руке был нож — не кухонный, не охотничий. Хирургический. Длинное, тонкое лезвие, которое использовали для тонких разрезов. Третий — самый молодой, почти мальчик, лет двадцать, с пухлыми губами и детскими щеками. В его руках была стеклянная бутыль с резиновой трубкой — точь-в-точь как для переливания крови. Только бутыль была пуста.
Для пепла, поняла Нина. Для моего пепла. Они будут собирать его, как сок из апельсина. Выжмут меня досуха.
— Видишь, — сказал Могильщик, разводя руками, как фокусник в цирке. — У нас тут маленькое семейное предприятие. Я, мои мальчики и вы. Скоро нас будет больше. Ты, Вера, правда, уже не очень питательная. Но ничего, твоя дочь нас компенсирует.
— Подойди ближе, и я покажу тебе, насколько я питательная, — сказала Нина. Внутри неё бушевал огонь — она чувствовала, как он распирает рёбра, как жар поднимается к горлу. Ещё секунда — и она вспыхнет. Сгорит дотла. А потом воскреснет, голая, в километре отсюда, и будет уже поздно.
— Не вздумай гореть, — прошипела Вера. — Если сгоришь сейчас, он соберет твой пепел. Ты станешь слабее, а он — сильнее. Сдерживай.
— Как? — выдохнула Нина.
— Дыши. Медленно. И думай о чем-нибудь холодном. Я, например, думаю о мороженом. Пломбире. Из детства.
Нина сделала глубокий вдох. Представила снег. Представила, как стоит босиком в сугробе после первого воскрешения. Холод обжег легкие сильнее, чем огонь. Огонь отступил. Внутри стало пусто и тихо.
— Молодец, — еле слышно сказала Вера. — А теперь — работа.
Она вскинула распылитель. Нажала на клапан.
Серебряное облако вырвалось вперед — густое, тяжелое, пахнущее металлом и озоном. Оно должно было покрыть всех троих псарей, ослепить их, заставить отступить.
Но Могильщик просто дунул.
Нина видела, как он набрал воздух — грудь расширилась, плечи поднялись. И выдохнул. Не человеком. Ветром. Штормом. Серебряная пыль разлетелась в стороны, осела на бетонных колоннах, на арматуре, на соляном круге. Но не на псарях.
— Старый трюк, Вера, — сказал Могильщик, и черные дыры его глаз, кажется, расширились от удовольствия. — Я знаю его уже сорок лет. Ты думаешь, я не защитился? Я выпил столько фениксов, что во мне огня больше, чем в тебе было за всю жизнь. Я сам стал почти фениксом. Только без дурацких воскрешений.
— Тогда этот, — Вера не дрогнула. Вытащила из-под тренча второй распылитель и кинула Нине. Тяжелый, холодный. Нина едва поймала — пальцы скользнули по металлу. — Бей в лицо. Не в облако — точечно. В глаза. В рот. В ноздри. И не вздумай гореть.
Нине не нужно было повторять дважды.
Она шагнула вперед — туда, где стояли трое. Не раздумывая. Не боясь. Просто действуя. Первым был коренастый с электрошокером. Он уже поднимал руку, чтобы ударить, но Нина оказалась быстрее. Нажала на клапан, целясь прямо в его черные дыры.
Серебряная струя ударила в цель.
Крик, который издал коренастый, не был человеческим. Это был звук, который издают животные, когда попадают в капкан — высокий, режущий уши, полный боли и ужаса. Он упал на колени, закрывая лицо руками, но серебро уже въелось в кожу, в глаза, в слизистую. Из-под пальцев текла черная жижа. Чернота в его глазах начала таять — проступали обычные белки, расширенные от боли зрачки.
— Сейчас! — крикнула Вера.
Нина ударила. Не умела бить — никогда не дралась, только умирала. Но сейчас нога сама взметнулась вверх. Пятка вперед. В пах. Прямо между ног — туда, где даже у псаря, выпившего огонь десятков фениксов, есть что-то человеческое и уязвимое.
Коренастый сложился пополам, захрипел, выронил электрошокер. Тот заискрил на бетоне, высекая голубые молнии.
Рядом Вера уже справилась со вторым — худым, с ножом. Она не стала использовать серебро. Просто подскочила сзади и воткнула ему в шею что-то тонкое и длинное — спицу? иглу? — настолько быстро, что Нина не успела разглядеть. Псарь захрипел, схватился за шею, из раны хлынула черная кровь. Он упал лицом вниз и не двигался.
Остались Могильщик и третий — тот, с бутылью. Мальчик с пухлыми губами смотрел на происходящее расширенными от ужаса глазами. В его черных дырах Нина вдруг увидела не злобу — страх. Он не хотел быть здесь. Его заставили.
— Неплохо, — сказал Могильщик, не двигаясь с места. Его голос оставался спокойным, почти скучающим. Как у человека, который смотрит, как дети играют в войнушку. — Но вы забыли про заложника.
Он щелкнул пальцами снова. И на этот раз звук был другим — глубже, с вибрацией. Словно он щелкал не просто пальцами, а чем-то, что резонировало с самим воздухом.
Мужчина в соляном круге открыл глаза.
Нина знала, что будет дальше, но всё равно отшатнулась. Глаза феникса — выгоревшего, прикованного, почти мертвого — были черными. Такими же черными дырами, как у Могильщика. Только в них не было ни спокойствия, ни злобы. В них была пустота.
— Он перевербовал его, — выдохнула Вера. — Сделал своим. Подчинил волю. Нина, беги!
Но поздно.
Мужчина разорвал цепи. Звенья лопнули, как гнилые нитки — железо не выдержало силы, которой в нем не должно было быть. Он встал. Медленно, неуклюже, как новорожденный жеребенок. Но в его руках загорелся огонь. Не золотистый фениксовый, а черный, маслянистый, с запахом горелой плоти. Пламя лизало бетонный пол, оставляя на нем обугленные следы.
— Теперь нас двое, — улыбнулся Могильщик. Он сделал шаг в сторону, пропуская перевербованного феникса вперед. — А вас — две бабы с игрушками. Игрушки кончились?
Нина почувствовала, как внутри закипает ответный огонь. Тело кричало: сгори, воскресни, убей. Превратись в факел, испепели всё вокруг, а потом возродись заново. Это было легко. Это было привычно. Это было тем, что она умела лучше всего.
Но она сдержалась.
Потому что вспомнила слова матери. «Не вздумай гореть». И потому что увидела, как Вера смотрит на нее — спокойно, без паники. В этом взгляде было что-то, что говорило: «Я знаю, что делать. Доверься мне».
И тогда Нина сделала то, чего от нее не ждал никто. В первую очередь — она сама.
Она шагнула вперед. Прямо на Могильщика. Обогнула черного феникса, который двигался слишком медленно, чтобы успеть ее перехватить. И схватила Могильщика за воротник его кашемирового пальто.
Она рванула на себя. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Нина чувствовала его дыхание — перегаром, чесноком и еще чем-то сладким, тошнотворным. Вкусом чужого пепла.
— Ты пил мой пепел двадцать три года назад, — сказала она тихо. Так тихо, чтобы слышал только он. — Когда сбил меня на переходе. Я была в белых кроссовках. Я помню, потому что они были новые. Помнишь вкус?
Могильщик моргнул. Черные дыры его глаз дрогнули — впервые за весь вечер. Она увидела, как внутри них что-то шевельнулось. Может быть, зрачок, пытающийся пробиться сквозь тьму. Может быть, страх.
— Ты был не первым, — продолжала Нина, сжимая его воротник так, что пальцы побелели. Она чувствовала, как ее ладони начинают дымиться. Она держала его — и жгла. Не сгорая сама. Не воскресая. Просто жгла. Источая тот самый жар, который был ее проклятием и ее даром. — И не последним. Но я запомнила твой запах. Одеколон «Кензо». Сигареты «Парламент». И еще — жвачку мятную. Ты жевал ее, когда мои кости трещали под колесами. Ты жевал ее и улыбался.
— Ты не можешь меня убить, — прошептал он. Впервые в его голосе появилось что-то, похожее на страх. Не тот страх, который чувствует жертва. Тот, который чувствует хищник, когда понимает, что сам стал добычей. — Ты просто девочка, которая умеет только гореть. Ты — фейерверк. Одноразовый.
— Я умею еще кое-что, — сказала Нина. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которой научилась за тридцать семь лет. Улыбкой человека, которому нечего терять. — Я умею не гореть.
Она отпустила его. Шагнула назад. И в тот же миг Вера ударила сзади.
Распылителем. Но не серебром. Чем-то другим. Черная жидкость, густая, как патока, брызнула на шею Могильщика. Она пахла уксусом, ржавчиной и горелым мясом.
Могильщик заорал. Не так, как кричали его подручные — по-звериному, по-человечески, по-чему-то третьему, чему нет названия. Он упал на колени, схватившись за шею. Его кожа начала отслаиваться — не облазила, нет. Отслаивалась, как старая краска под воздействием кислоты. Сначала красными лоскутами, потом — черными, обугленными. Из глаз, изо рта, из ушей — отовсюду текла черная жижа. Та самая, которую он пил годами. Выходила наружу, освобождая место для боли.
— Что это? — успел выкрикнуть он, падая лицом на бетон. — Что ты в меня всадила?!
— Твой же пепел, — сказала Вера. Она стояла над ним, и в её голосе не было торжества. Только усталость. Такая глубокая, что её хватило бы на несколько жизней. — Который ты пил годами. Я собирала его по крупицам со всех мест, где ты охотился. Сорок лет. Сорок лет я хранила его в банках, ждала момента. Смешала с кислотой, добавила серебра. Кровь феникса против тебя, ублюдок. Ты думал, что пьешь нас — а мы всё это время были ядом.
Могильщик корчился на бетоне. Его тело дымилось. Пальцы скребли пол, оставляя на нем черные полосы. Через минуту он перестал двигаться.
Перевербованный феникс — тот, с черным огнем — замер. Посмотрел на мертвого Могильщика. Потом на Веру. Потом на Нину. В его черных глазах что-то дрогнуло — тьма начала отступать, проступали нормальные белки, нормальные зрачки.
— Спасибо, — сказал он одними губами и рухнул без чувств. Черный огонь в его руках погас. Соляной круг вокруг него рассыпался в прах — соль потрескалась, побелела, превратилась в обычную пыль.
Третий псарь — мальчик с пухлыми губами — стоял, прижавшись спиной к колонне. Бутыль выпала из его рук и разбилась. Он смотрел на всё это широко раскрытыми глазами, и в его черных дырах Нина видела ужас. Не выученный, не натренированный — настоящий, детский, панический.
— Не убивайте меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не хотел. Меня заставили. Я сам пил всего два раза. Я просто хотел быть сильным. Не убивайте.
Нина посмотрела на Веру. Та покачала головой.
— Он не опасен, — сказала мать. — Серебро в нем уже работает. Через минуту он станет обычным человеком. Обычным трусом.
— И что с ним делать?
Вера подошла к мальчику. Тот зажмурился, ожидая удара. Но Вера просто взяла его за подбородок, заставила посмотреть на себя.
— Запомни это лицо, — сказала она тихо. — Лицо женщины, которая могла тебя убить. И запомни, как пахнет настоящий страх. Не тот, который ты внушал другим. А тот, который чувствуешь сам. Теперь уходи. Беги. И если я увижу тебя снова — я не буду спрашивать, кто тебя заставил.
Мальчик не заставил просить дважды. Он развернулся и побежал — вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, сбивая на ходу ржавые перила. Его крик эхом разнесся по пустому зданию и затих где-то на улице.
Нина стояла посреди недостроенного бизнес-центра, тяжело дыша. На руках была чужая кровь — черная, вязкая, с металлическим привкусом, попавшая на губы, когда она кричала. В легких — запах серебра и смерти. В груди — странное, незнакомое чувство.
Она не умерла сегодня. Впервые за много лет.
Она не просто выжила — она победила.
— Это называется победа, — сказала Вера, вытирая руки о тренч. Пальто было испорчено — черные разводы, дыры от кислоты, соль. Но Вера смотрела на него с каким-то странным удовлетворением. — Привыкай. Война только начинается.
Нина посмотрела на мать. На её серую, мертвую кожу, на усталые глаза, на руки, которые только что убили — не монстра, не чудовище из легенд, а человека, который стал монстром по доброй воле. Который предпочел пить чужую жизнь, вместо того чтобы жить своей.
— А теперь что? — спросила Нина. Голос её сел — от крика, от дыма, от всего, что она вдохнула за эту ночь.
— Теперь — спасать остальных, — Вера подошла к распростертому телу перевербованного феникса. Присела, проверила пульс на шее. — Жив. Сильно истощен, но жив. Отлежится — и будет снова гореть. Если захочет.
— А если не захочет?
— Тогда станет пустышкой. Как я. И будет доживать свои бесконечные дни в тишине и одиночестве.
Нина молчала. Внутри неё что-то шевелилось — не огонь, не злость. Что-то новое, хрупкое, как лепесток. Может быть, это была надежда. А может быть — просто усталость.
— Ты же говорила, что фениксов около тысячи в мире, — сказала она наконец. — У каждого — свой псарь, своя стая. Мы не можем спасти всех.
— Можем не всех, — согласилась Вера. — Но можем попробовать. Хотя бы тех, кто ещё не выгорел. Тех, кто ещё не сдался.
— Я не герой, — сказала Нина. — Я даже не боец. Я — девочка, которая умирает на заказ для богатых уродов.
Вера подошла ближе. Положила серую, пепельную ладонь на плечо дочери. Ладонь была холодной, но в ней чувствовалась сила — та самая, что осталась у выгоревших фениксов. Сила, которую нельзя измерить счетчиком смертей.
— Ты была девочкой, которая умирает на заказ, — сказала Вера. — А теперь — ты та, кто выжил. Это разные вещи. Выжившие не задают вопрос «почему я». Они задают вопрос «кто следующий».
Нина посмотрела на мать. На её лицо, изрезанное морщинами. На глаза, которые видели смерть девяносто три раза. И на странное, едва заметное тепло в этих глазах — то самое, которое она никогда не замечала в зеркале, потому что переставала в себя смотреть.
— А какой следующий? — спросила она.
Вера достала пепломер. На темном стекле все еще светились точки — их стало меньше на одну. Могильщик умер, и его точка исчезла. Остались другие.
— Вот, — она указала на тусклую, едва мерцающую точку на востоке. — Пермь. Там, по слухам, еще одна наша. Молодая. Только недавно проснулась. Еще не знает, кто она.
— Еще не умерла ни разу? — уточнила Нина.
— Ни разу. Первая жизнь. Чистый лист.
Нина кивнула. Вспомнила себя — шестнадцатилетнюю, в подъезде, с иглой в вене. Как мир поплыл, как стало тепло и пусто, а потом — темнота. А потом — контейнер. Холод. Первое утро в чужом теле. И одиночество. Такое огромное, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.
— Успеем? — спросила она.
Вера посмотрела на пепломер. Тусклая точка в Перми едва мерцала — но не гасла.
— Если повезет, — сказала Вера.
— А если нет?
— Тогда она умрет. Первой смертью. И мы не узнаем, воскреснет ли. Или станет пустышкой. Или её найдут псари. Другие псари — не этот. Таких много.
Нина остановилась. Посмотрела на мать — на её серую, мертвую кожу, на живые глаза. И поняла, что не может оставить ту, неизвестную, одну. Потому что знает, как это — быть одной после смерти.
— Я не хочу, чтобы кто-то еще проходил через это одна, — сказала она. Голос прозвучал тверже, чем она ожидала.
Вера молчала несколько секунд. Потом улыбнулась — той улыбкой, которую невозможно подделать. Усталой, теплой, полной потерь — и ещё чего-то нового.
— Теперь ты понимаешь, почему я пришла, — сказала мать.
Они вышли из недостроенного бизнес-центра. Дождь кончился, но воздух был сырым и холодным. Город спал — только редкие фары проносились по проспектам, да где-то вдалеке выла сирена. Обычная ночь.
Нина посмотрела на небо. Облака рассеялись, и луна светила ярко, почти как фонарь. Она подумала о том, что внутри неё всё еще горит огонь — не тот, что сжигает дотла. Другой. Тихий. Который, возможно, никогда не погаснет. Потому что это не огонь смерти.
Это просто жизнь. Та самая, которую она никогда не пробовала на вкус.
В прихожей её квартиры на Хохрякова, на шатком кухонном столе, остались две остывшие кружки чая. В одной — след помады цвета запекшейся крови. В другой — серый налет, похожий на пепел. Чайник остыл. Телефон, забытый на подоконнике, пиликнул уведомлением.
Нина взяла его, глянула на экран.
«Эко-Феникс Инк.»: ежемесячный платёж за регистрацию в реестре возрождающихся — 5000 руб. Просрочка 8 дней. Для продления доступа к медицинским услугам и государственной защите пожалуйста внесите оплату.
Она посмотрела на уведомление. Усмехнулась. Нажала «удалить аккаунт».
Система запросила подтверждение. «Вы уверены? Все данные будут удалены без возможности восстановления.»
Она подтвердила.
Через минуту пришло автоматическое сообщение: «Ваша учетная запись будет деактивирована через 30 дней. Для восстановления доступа обратитесь в службу поддержки.»
Нина не стала дочитывать. Она выключила телефон и убрала его в карман куртки — рядом с зажигалкой, бесполезной, но привычной.
Она надела куртку, сунула в карман зажигалку и вышла навстречу рассвету. Рядом, чуть прихрамывая, шла Вера. Серое пальто на ней казалось почти белым в розовом свете — въевшаяся грязь и кровь терялись в утренних сумерках.
— Куда теперь? — спросила Нина.
— В Пермь. Автобус в семь утра. Билеты я уже посмотрела онлайн.
— Ты всё спланировала?
— Я двенадцать лет ждала этого момента, — ответила Вера. — Конечно, я всё спланировала.
Нина ничего не сказала. Она просто пошла рядом. Босиком по мокрому асфальту, в черном платье и кожаной куртке, с пеплом на лице и чужой кровью на руках.
На автовокзале она купила два билета. В кассе взяли паспорт — на имя Нины Сергеевой, тридцать два года, прописана в Екатеринбурге. Фотография в паспорте была сделана шесть смертей назад — тогда у неё была другая форма носа и более темные волосы. Нина с трудом узнавала на фотографии своё лицо.
— Похожа, — сказала Вера, заглядывая через плечо. — Глаза те же.
— Только зрачки, — ответила Нина и спрятала паспорт.
Автобус тронулся в семь утра. Они сели в конец салона, подальше от людей — Нина в проходе, Вера у окна. Город медленно уплывал назад: сначала вокзал, потом гаражи, потом поля, потом лес. Сосны мелькали за стеклом, как спицы в колесе.
Нина смотрела в окно на убегающий город. Там, в недостроенном бизнес-центре, остались два трупа. Утром их найдут рабочие — или не найдут, всё равно. Полиция спишет на разборки наркоторговцев. Могильщика кремируют — если успеют до того, как он начнет восстанавливаться. Вера сказала, что псари не воскресают, но их тела долго остаются теплыми. Очень долго.
Вера закрыла глаза. Хотя не спала уже двенадцать лет, иногда она делала вид, что отдыхает. Ритуал, напоминающий о бывшей жизни. О времени, когда она могла закрыть глаза и провалиться в темноту, а потом проснуться — не в бетонном мешке, а в собственной постели.
— Вера, — позвала Нина через час пути.
— Ммм?
— Ты сказала, что фениксы появились в 1913 году. В Екатеринбурге.
— Да, — Вера не открыла глаз, но Нина видела, как дрогнули её ресницы.
— А кто был первый? Тот мальчик?
Вера открыла глаза. В янтарной глубине отражались проплывающие за окном сосны — стволы мелькали так быстро, что казалось, лес бежит от них.
— Его звали Алексей, — сказала Вера тихо. — Он был сыном кузнеца. Жил на окраине, в маленьком доме с синими ставнями. Умер в двадцать два года — упал с крыши, когда чинил ее. А потом встал. Голый. В сугробе. Через три дня. Никто не понял, что случилось. Думали — чудо. Священник сказал, что Бог отметил отрока. Потом он умер снова. Через месяц. И снова. И снова. Через двадцать лет он нашел второго такого же — девочку из Перми, которая утонула в Каме и воскресла на берегу. А через сто лет — их были уже сотни. Он создал первую общину в лесах под Вяткой. Написал книгу — «Пламя и пепел». Хотел научить нас жить. Научить не бояться.
— И что с ним случилось?
Вера замолчала. Сосны за окном сменились березами. Автобус въехал в небольшой лесной массив, и стало темнее.
— Псари, — сказала она наконец. — Те самые, . Они выследили его в 2018-м в Москве. Он приехал повидаться с кем-то из наших. Они взяли его прямо на вокзале. Пили его пепел пять лет — он умирал и воскресал снова и снова, и с каждым разом возвращался всё слабее. Пока не превратился в то, во что превратилась я. Пустышку. А потом, когда он перестал воскресать, они просто выбросили его на помойку. Как мусор. Как ненужную вещь.
— Он жив?
— Не знаю. Может, да. Может, бродит где-то. Серый, пустой, вечный. Как я. Или как ты через двадцать смертей.
Нина отвернулась к окну. Березы кончились, снова пошли сосны. Где-то между Екатеринбургом и Пермью, в этом бесконечном лесу, возможно, бродит первый феникс. Первый, кто научился умирать и не бояться. Кто написал книгу, которую никто не читал. Кто создал общину, которую все забыли.
— Мы найдем способ тебя вылечить, — сказала Нина глухо, не оборачиваясь.
Вера промолчала. Её молчание было тяжелее любых слов.
Автобус катил по трассе. В динамиках заиграла старая песня — из девяностых, про любовь, которая не горит в огне и не тонет в воде. Нина усмехнулась. Смешно, как обычные люди не понимают, что огонь сжигает всё. Всё, кроме пепла. Но сегодня ей почему-то не хотелось смеяться над этим.
Она положила голову на плечо матери. Плечо было серым, холодным, но живым. Под кожей бился пульс — редкий, слабый, но упрямый. Пульс выгоревшего феникса, который забыл, как воскресать, но не забыл, как дышать.
— Расскажи ещё что-нибудь, — попросила Нина. — О нём. Об Алексее.
Вера вздохнула. Положила свою серую ладонь поверх Нининой.
— Он любил яблоки, — сказала она. — Зеленые, кислые. И говорил, что после смерти всегда хочется пить. Не воды — чего-то сладкого. Компот, морс, газировку. Он говорил, что смерть — это самая большая жажда в мире.
— И что, помогало?
— Нет, — Вера усмехнулась. — Но он пил. Каждый раз. Потому что это было единственное, что связывало его с жизнью. Вкус.
Нина закрыла глаза. Вкус. Она не помнила вкуса. В последние годы она ела только чтобы не умереть с голоду — быстро, без разбора, без удовольствия. Может быть, это было ошибкой.
— Купим в Перми яблоки, — сказала она.
— Купим, — согласилась Вера.
Автобус ехал дальше. Лес за окном сменился полями, поля — перелесками, перелески — снова лесом. Где-то впереди была Пермь. А в Перми — девушка, которая еще не знала, что она феникс. Которая еще не умирала ни разу. Которая спала сейчас в своей кровати и видела сны о простых, обычных вещах — о школе, о любви, о будущем, которого, возможно, у неё не будет.
Нина подумала о ней. О той, чьё имя она еще не знала. И почувствовала, как внутри вновь загорается огонь. Но не тот, что сжигает. Другой. Который греет.
Впервые за тридцать семь лет она спала спокойно. Не в мусорном контейнере. Не на кафельном полу морга. В автобусе, на плече матери, под шум мотора и чужую песню про любовь, которая не горит в огне.
Она спала. И ей снились яблоки. Зеленые, кислые.
Какими они были на вкус, она не помнила. Но была уверена — скоро вспомнит.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
другой рассказ тут: