Утром я купила утку, шампиньоны, сметану, два пакета муки и язык. Я мыла полы, стирала скатерть и гладила салфетки. А Дмитрий сидел в зале, смотрел телефон и не спросил, нужна ли помощь. И я не просила.
В шесть вечера пришла свекровь с черной папкой и пакетом печенья. Она сразу села за стол и открыла папку. На кухне пахло уткой и моим соусом. Она поморщилась.
— Я нашла мужу более выгодную партию!
Людмила Петровна ударила вилкой по краю тарелки. Звон металла разрезал воздух. Она сидела за моим столом. В моей квартире. На моем стуле. Перед ней стояла тарелка с уткой, но она даже не тронула. Смотрела на меня сверху вниз, как на служанку, которая задержала ужин.
— Ты что, прикалываешься? — спросила я.
Руки были в муке. Я лепила пельмени для второго. Дмитрий любит пельмени. Я делала их с утра. Тесто липло к пальцам. На столе уже стоял салат с языком, запеченная утка и торт. Я готовила четыре часа. А он сидел и жевал.
— Не прикалываюсь, — она открыла черную папку. Достала фотографию. Положила на скатерть рядом с соусником. — Лена. Тридцать лет. Отец — директор завода. Квартира в ЖК «Речной». Машина «Тойота». Образование педагогическое. Не как у некоторых.
Дмитрий сидел напротив. Держал вилку. Смотрел на фото. Не на меня. На углу рта застыла капля соуса. Он не вытер ее. Он просто смотрел.
— Дима? — позвала я.
Он пожал плечами. Как будто я спросила, хватит ли соли. Или воды. Или воздуха.
— Мама знает лучше, — сказал он.
Я стояла у плиты. В руке застывал половник. Соус кипел. Пузыри лопались и брызгали на плитку. Я не выключила конфорку. Мне было все равно.
— Четыре часа, — сказала я тихо. — Я готовила четыре часа. Утка, пельмени, салат с языком. А ты молчишь.
— И что? — Людмила Петровна хмыкнула. — Утка — это не аргумент. Аргумент — это связи и перспектива. А у тебя что? Бабушкина дача в Тверской области? Дача, которую ты продала, чтобы купить эту дыру?
Она махнула рукой. По стороне моих обоев. По моей люстре. По шторам, которые я шила три вечера. А потом и по моим книгам.
— Эта квартира куплена в браке, — она понизила голос до шепота, но шепот был громче крика. — Половина принадлежит моему сыну. И не смей мне тут указывать. Я работала в ЖЭКе двадцать лет. Я знаю законы. Я знаю права.
Я поставила половник. Медленно взяла салфетку. Вытерла руки. Они были сухие. Не дрожали. Просто сухие. И чужие.
На столе валялись огрызки шампиньонов. Я резала их вручную. Тонкими пластинками. Дмитрий любит тонкий срез. Теперь грибы чернели на краю тарелки. Свекровь схватила последний кусок утки. Жирный след от пальцев остался на скатерти. Она даже не заметила. Протерла о скатерть и облизнула палец. А я смотрела.
— Я позвонила Ленке, — продолжала свекровь. — Она завтра придет на кофе. Дмитрий познакомится. А ты можешь погулять. Не мешай. Или уйди в комнату. Посиди там. Подумаешь о своем поведении. Часики-то тикают. А ты стареешь. И без детей. И без перспектив.
Дмитрий жевал. Чавкал. На углу рта застыла капля соуса. Он не вытер ее. Он смотрел на фото. На девушку с длинными ногтями и белой улыбкой. На фоне машины. И молчал.
— Мы же семья, — вдруг сказала Людмила Петровна. — Поэтому и говорю прямо. Без обиняков. Семья должна думать о будущем. А не тянуться за штанами к мужу. Ты его не достойна. Ты — никто. Ни образования. Ни связей. Только старый свитер и кастрюли. И зависть.
Она захихикала. Смешок был тонкий, как царапина по стеклу. А я отошла от плиты.
Я прошла в коридор. Там пахло лаком для пола. Я мыла его вчера вечером. Думала, гости оценят чистоту. Теперь запах казался ядовитым. Я прислонилась к стене. Холодная плитка была приятной. Я стояла так минуту. Или две. И дышала.
А потом пришло осознание. Не вспышка. Не гнев. Холод. Чистый, прозрачный холод. Я пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала папку. Синяя, с застежкой. Внутри лежали договор купли-продажи, расписка, выписка из ЕГРН и допсоглашение. Я взяла ее под мышку. Вернулась на кухню.
— Дмитрий, — позвала я. Голос был ровный. Как линейка. — Встань.
Он поднял голову. Впервые за вечер. Капля соуса застыла на подбородке.
— Что? — спросил он.
— Встань и собирай свои вещи.
Людмила Петровна замерла. Вилка с куском мяса застыла у ее рта. Потом захохотала.
— Ой, послушаем! Ты в этой квартире никто! Кто тебе сказал, что ты здесь хозяйка? Мой сын прописан! Это его жилье! Или ты забыла?
Я открыла папку. Положила перед ней на стол. Прямо в соус. Прямо на фото Лены.
— Первый взнос, — сказала я. — Два миллиона четыреста тысяч. Деньги от продажи дачи моей бабушки. Договор дарения от двенадцатого марта две тысячи двадцать второго года. Квартира куплена в браке. Но эти деньги — личное имущество. Дополнительное соглашение заверено нотариусом Кирилловой. Ты знаешь это, Дмитрий. Ты подписывал. Ты сидел в МФЦ и клялся, что это для нашей безопасности.
Он замер. Вилка выпала из рук. Звякнула о тарелку. Соус забрызгал скатерть.
— Твоя доля, — я посмотрела на него, — один квадратный метр. И то — по доброте душевной. Сегодня я подала заявление о расторжении брака. Через Госуслуги. В шесть ноль-ноль. Пока ты жрал мою утку. И чавкал.
Я достала телефон. На экране горела зеленая галочка. Заявление принято. Квитанция. Номер дела присвоен.
— Также я сняла тебя с доверенности в банке, — продолжала я. — И приостановила переводы с нашей карты. Твоя зарплата на нее больше не придет. Счета арестованы. Не мной. Банком. За неуплату по кредиту, который ты оформил на мое имя. Три месяца назад. Я нашла смс в твоем телефоне. Пока ты спал. Сто пятьдесят тысяч. Ты взял их для мамы. Для лечения. Которого не было.
Лицо Дмитрия изменилось. Цвет ушел из щек. Потом кожа натянулась. Но я не смотрела на цвет. Я смотрела на его руки. Они лежали на столе. Безжизненно. Как два окорока.
— Ты что, совсем... — начала свекровь. — Ты эгоистка! Неблагодарная!
— Мы же семья, — перебила я. — Помнишь? Семья не выгоняет. Но я не ваша семья. Я — собственник. А вы — гости. Незваные.
Я отошла к двери. Открыла.
— Чемодан в коридоре. Я собрала его, пока ты рассказывала про Ленку. Она, кстати, отказалась приходить. Я звонила ей. Час назад. Сказала, что ты женат. И что твоя мама торгует сыном, как картошкой на рынке. Она очень удивилась. И отказалась. Сказала, что не встречается с женатыми. Удивительно, правда? Есть еще люди с совестью.
Дмитрий встал. Медленно. Он посмотрел на мать. Потом на меня.
— Катя... — голос был приглушенный. — Ты не понимаешь... Мама просто...
— Нет, — сказала я. — Я понимаю. Впервые за пять лет. Выйди. И ты, Людмила Петровна. Вон. С фото. С папкой. Со своей выгодной партией.
Они вышли. Дмитрий тащил чемодан. Свекровь бормотала про неблагодарность, про эгоистку, про то, что я никому не нужна, что часики тикают, что я одна останусь. Я не слушала. Дверь за ними захлопнулась. Я повернула ключ. Затем закрыла на засов.
Я стояла в прихожей. В квартире пахло уткой и соусом. И тишиной. Настоящей, густой тишиной. Без чавканья. Без хихиканья. Без чужого дыхания. Без маминых указаний.
Я пошла на кухню. Выключила конфорки. Слила соус в раковину. Помыла тарелки. Руки работали сами. Без дрожи. Без слез.
Потом я открыла окно. Ветер был прохладный. Майский. Я вдохнула его полной грудью.
Месяц. Еще месяц до развода. Но я уже была дома. По-настоящему дома.
На столе лежала синяя папка. Я убрала ее в шкаф. Завтра я позвоню в бюро. Закажу установку новых замков. Сегодня — просто тишина.
Я села на стул. Взяла чашку. Кофе был холодный. Я выпила его до дна.