Я стоял, не в силах отвести взгляд от чемоданчика, намертво пристёгнутого к руке человека, вмёрзшего в лед. Вокруг — только безмолвие гор, замкнутое ущелье, острые скальные пики, ослепительно-белый снег и ледник, сверкающий под скупым осенним солнцем. Вокруг - ни души, я точно знал это, но в груди все равно всё сжималось от странной смеси страха и азарта.
Читать сначала:
«Думать. Сейчас нужно думать. Спокойно, не торопись», — говорил я себе, на всякий случай, внимательно оглядывая все окрестности.
Итак, в горы, в режиме строжайшей секретности, отправляется группа людей. Или, вернее, их кто-то отправляет. Почему в режиме строжайшей секретности? Это очевидно, раз их даже никто не искал. И никто, включая старожил этих гор, никогда не слышал о пропавшей экспедиции, иначе я бы тоже о ней знал. Дальше. Этот человек в тулупе - это наверняка кто-то важный: возможно учёный с мировым именем, этакий генерал науки, возглавивший некую поисковую экспедицию. Возможно, по его же открытию. Остальные - его охрана и сопровождение. Они профессионалы — то ли военные из особого подразделения, то ли бойцы спецслужбы, чья выучка не оставляет шансов случайности. Их форма - никогда не видел ничего подобного. И отсутствие каких-либо знаков различия. А также каких либо эмблем и вообще указаний на род войск. Вот только красная звезда, видно плохо, но очень похожа на орден времен Великой Отечественной. Такой же размер, такой же цвет глазури. Думаю, это он и есть и награжденный им в годы войны боец, имел полное право носить его на груди даже служа в этом странном подразделении. А может быть, это маскировка? Чтобы в случае чего - приняли за наших? Да нет, это меня понесло уже. Конечно же, это и есть наши. Итак, они имеют серьезную подготовку, экспедиция должна пройти успешно, но горы есть горы. Природа живет по своим законам, она не учитывает никакой подготовки. Лавина — и всё. Группа исчезает. Либо их ищут также секретно, и не находят, либо, что скорее, не ищут вовсе. Секретность настолько высока, что любая поисковая операция обернётся оглаской, а огласка — это провал. Или же о них просто не знают «наверху», а в курсе лишь горстка людей, у которых нет ни ресурсов, ни власти для организации подобных поисков, не ставя в курс того, кого нельзя. Опять меня несет... Неважно. Всё это сейчас неважно.
Главное — они здесь. Лежат во льду уже несколько десятков лет. И за ними никто не пришёл. А самое ценное, что у них было, — вот этот чемодан. Потому что он пристегнут ук руке охраняемого лица.
Такое бывает раз в жизни. Глупо будет хотя бы не посмотреть.
Я попытался трезво оценить риски. Об этой группе знает Алиевич и ещё несколько человек из села. Алиевич уверен, что это немецкие солдаты. Хорошо так уверен, даже не предполагает ничего другого. И сам сюда никогда не полезет. Если я вернусь и скажу, что ничего не нашёл, то просто тихо исчезну из этой истории. Формально я буду ни при чём, даже если в дальнейшем все это получит огласку. Зачем Алиевичу обнародовать то, что он обращался ко мне, собираясь нагло обмануть сельчан?
А огласка обязательно наступит, ведь сельчане, не получив свой миллион, обратятся к следующему кандидату. Фотография была сделана ещё летом — значит, Алиевич уже не первый, кому они предложили сделку. Пока они будут искать того, кто заплатит, или убедятся, что таких нет и придётся снижать цену, пройдёт время.
Могут ли они заметить пропажу чемодана?
Могут, но они сами рискуют, скрывая находку. Даже если узнают, что кто-то побывал здесь и забрал кое-что ценное, что они будут делать? В публичном поле ничего, но узнай они, что это один знакомый горный гид, наверняка захотят «поделится». А как они узнают, что это знакомый горный гид? Да никак. А так как найти это место может кто угодно, скорее заподозрят кого-то из своих.
Да о чём я вообще думаю?
Если бы они видели этот чемодан, они бы его сразу достали! Их интересует только заработок. Нашли тела, по цвету формы решили — немцы, и пошли искать покупателя, рискуя всем. Могли ли они оставить чемодан? Конечно, нет.
Выходит, если я сейчас его достану, об этом вообще никто не узнает.
Я медленно обвёл взглядом долину. Никого. И быть никого не могло — октябрь, раннее утро, горы пусты. Но мне казалось, что из-за каждого камня за мной наблюдают сотни глаз. Мерещились силуэты сельчан, туристов, даже самого Алиевича.
Я подошёл ближе к телу во льду. Чемодан был виден сквозь мутную толщу. Разбить лёд — дело техники. Но он пристёгнут наручниками к руке покойника. Отпилить цепь? Придётся возиться дольше, разбивать больше льда. Проще всего — найти ключ. Говорят, они все одинаковые, ключи от наручников... Но где его искать? Да и за столько лет во льду металл наверняка проржавел насквозь.
И лучше снять наручники с руки, а не с чемодана. Чтобы не осталось следов.
Значит, придётся вытаскивать всю руку изо льда.
Я ещё раз осмотрелся. Ни движения. Только ветер шелестит по камням.
Без инструмента здесь делать нечего, только все испорчу.
Нужна острая кирка, ломик и длинные кусачки. Если не получится аккуратно снять — перекушу цепь.
Не теряя ни минуты, я принялся засыпать расчищенные «окна» снегом. Сверху теперь ничего не разглядишь, если специально не спуститься сюда.
Вот так. Лучше ничего не сделать.
Я заторопился обратно к машине, поднимаясь по склону и ежеминутно оглядываясь на ледник. В голове роились десятки мыслей, страхов, переживаний. Но горы были пусты и безмолвны.
Турбаза внизу встретила меня безжизненными окнами. Наверное ее закрыли на зимовку и спустились всего неделю-полторы назад. Очень удачно. Уже нет посторонних, но еще не зима и не навалило снега.
Добравшись до машины, я остановился перевести дух. Как вернуться в город и обратно никем не замеченным? Дорога идёт через несколько селений. Меня не волнуют те, что ниже по ущелью — во-первых там меня никто не знает, во вторых там довольно оживленно и никто не обращает внимания на проезжающие по главной дороге машины. Но верхнее село... Там всего около семисот жителей. Три года назад я работал на этой базе и жил с ними бок о бок весь сезон. Они приходили продавать вязаные вещи, чачу, самодельные кинжалы... В тёплое время года невозможно прожить здесь месяц и не быть знакомым со всем селом.
Никаких сомнений, что именно там и живут те самые сельчане, которые нашли экспедицию и теперь ждут свой миллион. Это их места и горцам из других аулов здесь делать нечего.
Сейчас через село почти никто не ездит, в отличие от лета. Хотя, и летом почти не ездят... Когда работает турбаза, ежедневно на базу поднимается ПАЗик из Нальчика и спускается обратно. И до двух десятков машин гидов и самостоятельных путешественников. Маловато, чтобы «затеряться в толпе». А сейчас, да еще днём, проехать незамеченным — абсолютно невозможно. Не только незамеченным, но и не узнанным. Меня и мою машину там слишком хорошо знают. И если заметят — сразу заподозрят неладное. Нечего мне делать в этих местах в такое время. Как и любая весть в этом ауле, эта разлетится по всем жителям за пол дня и парни, ждущие выкуп, моментально смекнут что к чему. И тогда можно больше не появляться. Нет, мне никак нельзя там показываться.
Единственный шанс — выспаться сегодня днём прямо в машине у леса, надеясь, что к базе никто не приедет, а съездить домой ночью. В селе ложатся спать рано, часов в десять вечера уже никого не встретишь на улицах.
Приняв решение, я сел в машину и отогнал её подальше от базы, к сосновому лесу. Сзади остались следы, но этот снег растает, как только выйдет из-за горы солнце — и следов не останется.
В горах всегда так: пока светит солнце — тепло, почти жарко. Но ночью температура резко падает ниже нуля.
Я приоткрыл окно, впуская свежий воздух, устроился поудобнее и закрыл глаза.
Мне не привыкать спать в спартанских условиях. Задремав ненадолго, я, однако, вскоре проснулся.
Солнце, ещё недавно казавшееся таким по-осеннему ласковым, теперь палило нещадно. В салоне стало душно. Я приоткрыл окно, впуская запах хвои и талого снега, и снова закрыл глаза, но дремота была тревожной, поверхностной. Моё «звериное чутьё», отточенное годами работы в горах, не давало покоя. Что-то было не так.
Внезапно тишину разорвал звук мотора. Не далёкий гул трассы, а натужный рёв старого двигателя, пробирающегося по разбитой дороге к базе. Я мгновенно напрягся. Кто мог приехать в такое время? База то закрыта.
Я не стал рисковать. Моё укрытие было надёжным, но если они решат прогуляться в сторону леса... Я тихо завёл машину и, не включая фар, откатился ещё глубже в чащу, за большой валун. Выскочил и быстро забросал следы ветками и снегом. Теперь машину не найти, даже если побродить вблизи базы. Сам же заторопился к базе, стараясь не оставлять за собой никаких следов.
Мотор гудел все ближе и вот впереди, на гравийной дороге, видимая мной сквозь чащу показалась машина. Это был светло-серый УАЗ «Буханка», покрытый толстым слоем грязи. На таких машинах здесь ездят только местные... Подъехав к закрытым воротам, она остановилась и наступила тишина - водитель заглушил мотор.
С двух сторон их передних дверей выскочили двое, один высокий и сутулый, второй коренастый, в кепке, надвинутой на самый глаза. В порывистых, энергичных движениях угадывался молодой возраст.
Парни направились прямиком к тропе, ведущей на хребет. Я бесшумно последовал за ними. В горах я был как тень. А они, к тому же, шли шумно, переговариваясь и хрустя ветками. Явно не думая, что здесь может быть кто-то еще.
— Слышь, Гоча, а может ну его? — голос сутулого был высоким и нервным. — Алиевич и так бабки даст за то, что мы нашли. А если мы сами начнём копать и найдём что-то ценное... он же поймёт.
— Не дрейфь, — отрезал коренастый Гоча. — Он старый хрыч, что он поймёт? Мы ему скажем: так и было. А сами что там найдём — толкнём отдельно. Дурак ты что ли? Такой шанс раз в жизни бывает.
— А если он узнает? Вдруг там что-то важное? Ну, типа, без этого не бывает? Он же нас со свету сживёт.
— Да что ты дрейфишь все время, а? Никто ни о чем не узнает. И мертвецы ему ничего не расскажут.
Они поднялись на хребет и остановились у того самого места, где стоял я сам еще пару часов назад. Отсюда ледник был виден как на ладони. Я затаился за скалой метрах в пятидесяти ниже по склону.
Постояв там всего с полминуты, они молча двинулись дальше, спускаясь к тому самому месту. У меня внутри всё похолодело. Они шли к нему! К чемодану! Я до боли сжал кулаки. Но тут же выдохнул с облегчением. Отпустив их немного вперед и перебегая седловину, я увидел ледник сверху. Всё выглядело нетронутым. Слой снега, которым я так тщательно засыпал яму, лежал ровной белой пеленой.
Парни спускались быстро, выбрав самую надежную и удобную траекторию. И будто нутром чувствуя, бесстрашно наступая именно на те камни, которые лежали хорошо и не выкатывались из-под ног, угадывая их прирожденным чутьем горцев.
Вот, наконец, они ступили на лед. Пошли по нему. Дальше и дальше и... Они прошли мимо! Прошли дальше ученого в тулупе, остановившись у самого края, метров на двадцать дальше. Также молча достали из рюкзака коренастого две кирки и принялись долбить лед.
Они долбили его долго и бестолково. А лёд в этом месте был сероватым, хорошо разбавленным песком. И твёрдым как камень. Вскоре раздался звонкий треск — одна кирка сломалась. Коренастый выругался и сел рядом на лед. А сутулый продолжил долбить в одиночку. Всего пара минут, снова раздался звон, а за ним снова ругань.
— Всё, хватит! — Гоча вскочил на ноги. - Инструмент го***! Приедем позже!
Сутулый, с видимым облегчением утер лоб рукавом и похватав обломки, сунул в свой рюкзак, поспешив догонять злобно шагающего Гочу. Я аккуратно «проводил» их до машины и убедился, что они уехали.
«Время пошло на часы», — стучало у меня в висках. Теперь мне казалось просто невероятно важным успеть забрать чемодан до того, как до него доберутся эти двое. А они несомненно разграбят там все. Гоча, видимо, устал дожидаться денег за координаты... Тем лучше! Они наследят там как два мамонта и несомненно привлекут внимание, начав продавать какие-то вещи из этой экспедиции. И никому и в голову не придет, когда те, кто знает об этом чемоданчике выйдут на их след, что его украли не они.
Сегодня они уже не вернутся, скорее всего приедут завтра утром. Значит, планы немного меняются... Часа в четыре утра, мне нужно быть не здесь, а уже за аулом, возвращаясь в город с чемоданом... Нужно все успеть и закончить сегодня ночью. Но как? Долбить лёд киркой? Нет, это займет слишком много времени. И тут меня осенило. Решение было дерзким и опасным, но другого выхода не было. Огонь! У меня дома есть старая паяльная лампа. Мощная штука, работающая на бензине. Если направить струю пламени на лёд...
«Я просто расплавлю его за пару минут», — эта мысль придала мне сил.
Я вернулся к машине и забрался в салон. Нужно побольше поспать. Ночка предстоит жаркая...
Продолжение: