Лена считала купюры на кухонном столе третий раз подряд, и сумма не сходилась. До укола сыну не хватало восьми тысяч, а до зарплаты — девять дней.
— Серёж, ты из заначки точно ничего не брал?
Муж зашёл на кухню в шортах, с телефоном в руке. По лицу его Лена за десять лет научилась читать беду быстрее, чем сообщения.
— Лен. Мама звонила.
— И?
— Она внесла задаток. За ресторан.
Лена положила деньги на стол. Под кухонной лампой бумажки выглядели ещё более жалкими, чем были минуту назад.
— Какой ресторан, Серёж. Мы же договорились — у них на даче. Шашлык, салаты, я торт испеку.
— Она сняла «Прованс» на Кутузовском. На сорок человек. Задаток — сто двадцать тысяч.
— Сколько?
— Сто двадцать. Это только задаток. Общий чек тысяч четыреста пятьдесят. Плюс ведущий, плюс торт от какой-то модной кондитерши, мама в блоге у неё подсмотрела.
— Серёжа. У нас Артёмке на укол не хватает.
— Я знаю.
— Ты знаешь?!
Свекровь Тамара Витальевна юбилеев своих ждала, как другие женщины ждут отпуска. Шестьдесят пять — это, как она говорила, «круглая дата», с особым нажимом на «круглая», будто речь о золотом блюде.
Идея пришла ей в мае. Соседка по даче, Валька-почтальонша, отгуляла своё шестидесятилетие в банкетном зале на Рязанке. С тамадой, с живой музыкой, с подачей под крышками. Тамара Витальевна вернулась с того застолья молчаливая, как партизан на допросе. Через два дня позвонила сыну.
— Серёженька. Я хочу по-человечески.
— Мам, что значит по-человечески?
— Зал хочу. Чтоб всё чин-чинарём. Я ж не каждый день шестьдесят пять отмечаю.
— Мам, давай у вас на даче. Папа в том году беседку доделал, мангал большой…
— На даче пускай Валька-почтальонша празднует. А я хочу как люди.
«Как люди» — это была её любимая формула. Под неё подпадало всё: занавески «как у людей», шуба «как у людей», машина «как у людей». Машины, правда, не было. Но это Тамару Витальевну не останавливало.
Семейный совет собрался на следующий день в их однушке в Кунцеве. В одной комнате жили четверо: Лена, Серёжа, восьмилетний Артём и кот Боря. Кот пристроился на холодильнике, остальные — за столом.
— Тамара Витальевна, давайте посчитаем, — Лена положила перед свекровью лист в клетку. — Артёму нужны уколы. Каждые три месяца, по шестнадцать тысяч. Это назначение врача, не блажь.
— Так что ж я, против внука родного?
— Я не говорю, что против. Я говорю, что у нас нет четырёхсот пятидесяти тысяч свободных. Ипотека.
— Какая у вас ипотека, тыщ восемнадцать в месяц.
— Тридцать восемь. И ещё одиннадцать лет.
Тамара Витальевна откинулась на стуле так, что стул жалобно крякнул. Лицо у неё стало мученическое, с подбородком, выдвинутым на полсантиметра. Лена это лицо знала, как таблицу умножения.
— Я, между прочим, всю жизнь на заводе. С пятнадцати лет. Я для себя не жила. Ни шуб, ни Турций. Всё — детям, всё — внукам. А вы мне на юбилей десять тысяч жалеете?
— Мам, никто не жалеет, — Серёжа потёр переносицу. — Никто не говорит про десять тысяч. Речь про четыреста пятьдесят.
— А я скоро умру, между прочим. Давление двести на сто было в среду. Может, это вообще последний мой юбилей.
Лена прикусила язык. Давление двести на сто у свекрови было каждую среду последние лет восемь, и каждый раз — аккурат когда нужно было что-то выпросить. В прошлый раз — холодильник. В позапрошлый — путёвку в санаторий. Холодильник, кстати, до сих пор работает.
— Тамара Витальевна. Давайте кафе хорошее. На двадцать человек. Тысяч сто пятьдесят. Мы поможем.
— Сто пятьдесят. Это что, юбилей? Это поминки.
Через неделю Серёжа пришёл с работы серый.
— Она внесла задаток.
— Кто?
— Мама. Сто двадцать тысяч. Перевела со счёта, который папа на ремонт откладывал.
Лена села на табуретку. Боря с холодильника посмотрел на неё с интересом.
— Папа знает?
— Узнает в день юбилея, видимо.
— А нам она зачем сказала?
— Чтоб мы добавили на разницу.
Лена засмеялась — нехорошо, коротко, как кашляют.
— Серёж. У нас на укол не хватает.
— Я в курсе, Лен.
Он сел напротив. Между ними лежал лист в клетку с цифрами, который никто не думал переписывать.
— Я возьму подработку. В выходные.
— Ты и так пять дней по двенадцать часов.
— А что делать. Мать не сдаст. Зал не вернёт.
— А Артём?
Серёжа не ответил. Боря спрыгнул с холодильника и пошёл тереться об Ленины ноги.
Полтора месяца в доме была овсянка на воде. Мясо — раз в неделю, куриные бёдра по акции в «Пятёрочке». Артёму Лена сказала, что новые кеды «подождут до сентября, перед школой купим красивее». Артём кивнул — мальчик понимающий, хоть и восьми лет.
Укол Лена всё-таки купила. Заняла у сестры. Сестра дала молча, только спросила:
— У вас там что, война?
— Юбилей.
Сестра помолчала и сказала:
— Я бы её придушила.
— Я тоже думала. Но статья.
Посмеялись, как смеются женщины, которым правда не очень смешно.
Тамара Витальевна входила во вкус. Звонила через день. То ей платье — «не могу же я в старом, меня кумушки засмеют». То туфли к платью. То причёска у Аиды на Профсоюзной — «Аида делает как никто, восемь тысяч, но это того стоит». Туфли, платье и Аиду оплачивал, разумеется, не сам юбилей.
— Серёжа, — позвонила она однажды поздно вечером, — а ты подарок-то готовишь?
— Готовлю, мам.
— Ты только не дури мне с сертификатами. Я хочу вещь. Чтоб в руках держать.
— Понял, мам.
Серёжа положил трубку и долго смотрел в одну точку.
— Лен, она хочет цепочку. Намекает. Золотую.
— Серёж.
— Я знаю.
В итоге купили браслет. Тонкий, пять с половиной граммов, в «Соколове» по акции. Тридцать две тысячи. Лена расплачивалась картой и думала, что на эти деньги Артёму можно было купить велосипед, кеды и ещё мороженого на всё лето.
«Прованс» оказался не «Провансом», а полуподвальным залом в торговом центре. Лена поняла это, как только спустилась по ступенькам. Пахло жареным луком и освежителем «Морской бриз». Стены — в искусственном камне, по углам пластиковые оливковые деревца с пыльными листьями. На потолке — гипсовые виноградины.
Тамара Витальевна стояла у входа в платье цвета фуксии, с укладкой Аиды и тем самым браслетом на запястье. Лицо у неё было торжественное, как у человека, который наконец-то прорвался на приём.
— Леночка! Серёженька! Артёмчик мой!
Целовала всех троекратно. От неё пахло «Шанелью» — не настоящей, Лена сразу определила, но Тамаре Витальевне об этом никто никогда не скажет.
Гостей было не сорок, а двадцать восемь. Остальные «не смогли». Кто на даче, кто на работе, кто «извини, Тома, у меня внук заболел». Половина зала пустовала. Ведущий — мужчина в лиловой рубашке — пытался эту половину заполнить шутками про «нашу красавицу-юбиляршу». Шутки висли в пустых стульях.
Подача оказалась не «под крышками», а в общих салатницах. Селёдка под шубой, оливье, мимоза, нарезка. Горячее — котлета по-киевски с пюре, как в школьной столовой, только дороже. Лена считала про себя: четыреста пятьдесят тысяч делить на двадцать восемь — это шестнадцать тысяч на человека. За оливье и куриную котлету.
Старая подруга Тамары Витальевны, Зинаида Павловна, пришла в брючном костюме и с порога обвела зал взглядом оценщика в ломбарде.
— Тома, а это где такое местечко? Я что-то не слышала.
— На Кутузовском. Новое.
— Новое-то новое. А чего ж так… скромненько-то?
Тамара Витальевна сделала вид, что не услышала. Но Лена видела — услышала. И запомнила.
Тосты пошли по кругу. Дядя Витя из Подольска сказал, что «Тома — золотой человек». Тётя Галя сказала, что «Тома всю жизнь работала». Двоюродная сестра из Рязани сказала, что «Тома — пример для всех нас». Каждый тост заканчивался одинаково: «Ну, за Тому!» — и звяканьем рюмок.
Артём под столом играл в телефон. Лена ела мимозу и думала, что мимоза суховата.
Потом начались подарки. Тамара Витальевна сидела во главе стола с лицом женщины, ожидающей как минимум ключи от квартиры в центре.
Дядя Витя подарил коробку конфет «Вдохновение» и открытку.
Тётя Галя — полотенце с вышитой розой.
Двоюродная сестра из Рязани — банку мёда и носки.
Зинаида Павловна — кружку с надписью «Лучшей бабушке» и пакет «Перекрёстка», в котором обнаружился набор для ванной из «Фикс Прайса».
Лицо Тамары Витальевны медленно меняло цвет. Из торжественно-розового — в пятнистое.
— Тамар, ты главное не обижайся, — сказала Зинаида Павловна, глядя ей прямо в глаза. — Времена сейчас тяжёлые. У всех ипотеки да кредиты. Не до жиру.
— Конечно, конечно, — пробормотала Тамара Витальевна. — Главное — внимание.
Браслет от Серёжи и Лены на этом фоне выглядел как фараонова сокровищница. Тамара Витальевна надела его прямо за столом, демонстративно, и потом весь вечер при каждом удобном случае поправляла причёску — чтобы видно было.
Никто не заметил.
Ведущий объявил танцы. Заиграло что-то медленное, мужское и про любовь. Танцевать вышли четверо: сам юбиляр, тихий свёкр Николай Палыч с лицом человека, узнавшего про сто двадцать тысяч из заначки только сегодня утром, Тамара Витальевна, дядя Витя и тётя Галя. Остальные сидели, ковыряли вилками котлету.
Лена вышла в коридор подышать. Там у входа курили два официанта.
— Слышь, эти, в подвале которые. Бабка-юбилярша. По сусекам поскребла, видать.
— Да тут все такие. Бюджетка.
Лена постояла, послушала. Потом вернулась в зал.
Артём уже спал на двух сдвинутых стульях, накрытый Серёжиным пиджаком.
Когда гости разошлись, Тамара Витальевна сидела во главе пустого стола и смотрела на гору посуды. Перед ней — подарки: конфеты, полотенце, мёд, носки, кружка, набор для ванной. И браслет на запястье.
— Серёж, — сказала она тихо. — А Зинка-то заметила. Что зал скромный.
— Мам, нормальный зал.
— Нет. Заметила. По глазам видела.
Помолчала.
— А подарки видел какие? Полотенце. Носки. Это что — подарки? Это насмешка.
Лена молчала. Знала: сейчас будет.
И было.
— Это всё ты, — Тамара Витальевна повернулась к ней. — Это ты Серёже мозги пудришь. Это из-за тебя половина зала пустая. Я ж знаю, ты Маринке моей звонила, отговаривала.
— Тамара Витальевна, я Марине не звонила.
— Звонила. У меня везде свои люди.
«Везде свои люди» — это была вторая её любимая формула, после «как у людей». Лена даже не стала спорить.
— И ты, Серёжа, тоже хорош. Браслет купил — на пять грамм. Я что — нищенка? У Вальки-почтальонши сын ей цепь подарил, толщиной с палец.
— Мам.
— Молчи. Я для вас жизнь положила. А вы мне — браслетик с витрины.
Николай Палыч сидел рядом и крошил вилкой остатки торта. Торт, кстати, оказался обычный, бисквитный, из соседней кондитерской: «модную кондитершу» Тамара Витальевна в последний момент решила «не переплачивать».
— Тома, — сказал Николай Палыч, не поднимая головы. — Ремонт-то мы теперь когда делать будем.
— Молчи, Коля. Не до ремонта.
— Тома. Сто двадцать тысяч.
— Я сказала — молчи.
Домой ехали на такси. Артём спал у Лены на коленях. Серёжа смотрел в одну точку. Лена считала: такси — девятьсот, подарок — тридцать две, занятые у сестры — шестнадцать, уколы до конца года — ещё два по шестнадцать, ипотека — тридцать восемь в месяц. Цифры в голове складывались и не складывались.
— Серёж.
— А?
— Она нас ещё и виноватыми сделала.
— Ага.
— Заметил?
— Заметил.
Помолчали.
— Серёж. Я к ней теперь полгода не поеду.
— Я тоже.
— Нет, ты езжай. Это твоя мать. А я не поеду.
Серёжа кивнул. В темноте такси не было видно его лица, только профиль на фоне ночного Кутузовского.
Утром Тамара Витальевна позвонила в семь сорок.
— Лена. Я всю ночь не спала.
— Я слышу.
— Я поняла, в чём дело. Это Зинка. Она специально пришла в брючном костюме, чтоб мой день испортить. И подарок этот, из «Фикс Прайса». Это она нарочно.
— Тамара Витальевна. Сейчас рано.
— Лена. Ты мне как дочь.
— Я вам не как дочь.
— Ну как невестка. Ты ж умная. Ты ж видела, как они все себя вели. Витька конфеты принёс — конфеты! За шестьсот рублей! Я ему двадцать лет назад на свадьбу сервиз дарила!
Лена закрыла глаза. На кухне зашевелился кот, требуя завтрак.
— Тамара Витальевна. Я кладу трубку.
— Лена, ты послушай. Я с ними со всеми больше знаться не буду. Ни с Зинкой, ни с Витькой, ни с Галкой. Пусть знают.
— Хорошо.
— И Серёже скажи. Чтоб он Витькиному Димке на свадьбу не ходил. Слышишь?
— Слышу.
Лена положила трубку. Боря сидел у миски и смотрел на неё снизу. Лена насыпала ему корма, села на табуретку.
Из комнаты вышел Артём, заспанный, в пижаме с динозаврами, которая была ему уже мала на два размера.
— Мам. А мне кеды правда в сентябре купят?
Лена посмотрела на сына. Достала из кармана халата телефон, открыла «Авито», набрала «детские кеды, размер 32».
— Сейчас, Тёма. Прямо сейчас и купим.