Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 12
Ночь опустилась на замок, как чёрное шёлковое покрывало, расшитое серебряными бусинами звёзд. Ветер с гор принёс запах сухой травы и первый, ещё робкий холод приближающейся осени. В Женских покоях, в маленькой комнате за покоями О-Рин, горела единственная лампа андон, и её свет, приглушённый бумажным абажуром с росписью в виде сосновых ветвей, падал на два лица — одно старое, изрезанное морщинами, другое молодое, но уже тронутое тенями забот.
Каэдэ сидела напротив свекрови, поджав ноги под себя на толстой подушке дзабутон, набитой гречишной шелухой. Она переоделась после дневной вылазки в мягкое домашнее косодэ цвета осенней полыни — приглушённо-зелёное, с вышитыми на рукавах серебряными колосками риса. Оби был завязан свободно, по-домашнему, а волосы, ещё влажные после вечернего омовения, рассыпались по плечам, пахнущие маслом камелии и едва уловимым ароматом юдзу. На коленях у неё лежал обрывок синей ткани — вещественная улика, добытая в Воротах Воды.
О-Рин была облачена в ночное катабира из небелёного льна, грубое и простое, но чистое. Её седые волосы были заплетены в жидкую косу, перекинутую через плечо. Без посоха и ключей она казалась меньше ростом, уязвимее, но глаза — один живой, чёрный, другой подёрнутый катарактой — смотрели остро и цепко. Перед ними на низком столике лежали разложенные улики: обрывок ткани, кусочек воска с примесью сосновой смолы и набросок схемы Ворот Воды, сделанный угольком на рисовой бумаге рукой Каэдэ.
— Итак, — произнесла О-Рин, постукивая сухим пальцем по схеме, — у нас есть место. Ворота Воды. Есть время. День Осеннего равноденствия. Осталось семнадцать дней. Есть запах. Мисо и сосновая смола. Есть ткань. Синий айдзури. И есть уверенность, что «Коршун» — кто-то из замка, имеющий доступ и к кухне, и к тайному ходу. Этого мало, чтобы назвать имя, но достаточно, чтобы подготовить ловушку.
Каэдэ кивнула. Она чувствовала странное спокойствие, как бывает перед битвой — когда меч уже обнажён и остаётся только действовать.
— Мы не можем просто укрепить решётку, — сказала она, и её голос звучал ровно, без дрожи. — Если они увидят свежую кладку или новые прутья, то поймут, что мы знаем. «Коршун» затаится или найдёт другой путь. Мы должны поймать его с поличным. Живым. Чтобы он назвал всех сообщников.
О-Рин усмехнулась. Усмешка вышла тонкой, как лезвие танто.
— Ты мыслишь, как воин, девочка. Это хорошо. Плохо то, что у нас нет воинов, которым мы можем доверять. Кацуёри — меч, он разрубит узел, а не распутает. Его вассалы... кто-то из них может быть «Коршуном». Мы не знаем кто. Значит, ловушку должны устроить мы сами. Две женщины. Старуха и юная жена.
Она взяла со стола кусочек воска и повертела его в пальцах.
— Смотри. Этот воск говорит нам, что они работают ночами, при свечах. Расшатывают прутья со стороны реки. Шум воды заглушает звук. Мы не можем караулить там каждую ночь — это вызовет подозрения. Но мы можем сделать так, чтобы в нужную ночь решётка... подвела их.
Каэдэ подалась вперёд.
— Как?
О-Рин отложила воск и взяла уголёк. Она нарисовала на схеме несколько линий, обозначающих каменную кладку вокруг решётки.
— Здесь, в потолке камеры, есть старая штольня. Её прорубили, когда строили ход, чтобы выносить породу. Потом заложили камнями, но неплотно. Если в нужный момент обрушить эти камни, они упадут прямо перед решёткой. Враг войдёт в камеру, а обратно выйти не сможет. Окажется в ловушке, как крыса в мокусо.
Каэдэ представила картину: тёмная вода, ржавая решётка, фигуры в синих одеждах, пробирающиеся в замок, и внезапный грохот падающих камней, отрезающий путь к бегству. Это могло сработать. Но...
— Как мы обрушим камни? — спросила она. — Нужны рычаги, верёвки, люди. Мы вдвоём не справимся.
— Верно, — кивнула О-Рин. — Вдвоём не справимся. Но у меня есть ещё одна пара рук. Старых, но верных.
Она хлопнула в ладоши. Дверь фусума отъехала в сторону, и в комнату бесшумно вошёл человек.
Каэдэ вздрогнула и схватилась за рукав, где лежал кайкэн. Но, разглядев вошедшего, она расслабилась.
Это был старик — древний, как сама гора, на которой стоял замок. Маленький, сгорбленный, с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и руками, изуродованными многолетней работой с камнем и деревом. Он был одет в грубое косодэ из конопли, подпоясанное верёвкой, и соломенные сандалии. На поясе висел набор инструментов — зубила, молотки, моток пеньковой верёвки. Его глаза, глубоко посаженные и выцветшие до цвета старой бирюзы, смотрели на Каэдэ с любопытством, но без враждебности.
— Это Гэнсукэ, — представила О-Рин. — Он строил этот замок вместе с моим свёкром. Он знает каждый камень, каждую балку, каждый тайный ход. И он обязан мне жизнью. Тридцать лет назад я спасла его внука от лихорадки. С тех пор он — мои глаза и руки там, куда я не могу пойти.
Старик поклонился Каэдэ — низко, почтительно.
— Госпожа, — проскрипел он голосом, похожим на скрежет несмазанной двери. — Я слышал о вас. Вы ищете крысу. Я помогу.
Каэдэ поклонилась в ответ, всё ещё удивлённая. О-Рин продолжала:
— Гэнсукэ уже осмотрел штольню над Воротами Воды. Камни держатся на старых деревянных подпорках. Если подпилить их в нужный момент, свод рухнет. Он сделает это незаметно, ночами, когда «Коршун» не работает. Подпорки будут держаться до последнего, но стоит дёрнуть за верёвку — и всё обрушится.
Старик кивнул, подтверждая слова госпожи.
— Я сделаю, — сказал он. — Но нужен знак. Когда дёргать.
— В ночь Осеннего равноденствия, — произнесла Каэдэ. — Кацуёри уедет в храм Дзэнкодзи. В замке останется малый гарнизон. Они ударят именно тогда. Мы должны быть готовы.
— И ещё, — добавила О-Рин. — Мы должны узнать, кто такой «Коршун», до того, как он попадёт в ловушку. Иначе он может умереть под камнями, и мы не узнаем, кто ещё в замке замешан в заговоре. Ты, Каэдэ, продолжишь наблюдать на кухне. Мисо — твой след. Гэнсукэ будет следить за Воротами Воды со стороны реки, прячась в скалах. Он стар, его никто не замечает. А я... я буду слушать. Стены этого замка знают больше, чем кажется. У меня есть свои уши среди служанок.
Она замолчала, глядя на угли в хибати. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из старого, потемневшего дерева.
— Мы — пауки, плетущие паутину, — произнесла она наконец. — Маленькие, незаметные. Но даже огромный ястреб может запутаться в нашей сети и сломать крылья.
Каэдэ смотрела на двух стариков — сгорбленного Гэнсукэ и прямую, как бамбук, О-Рин — и чувствовала, как в груди разливается тепло. Она не одна. В этом чужом, враждебном замке у неё появились союзники. Странные, неожиданные, но верные.
— Я найду «Коршуна», — сказала она твёрдо. — Обещаю.
О-Рин кивнула и отпустила Гэнсукэ. Старик бесшумно исчез за дверью, словно растворился в тенях замка, частью которого он был.
Когда они остались вдвоём, О-Рин налила Каэдэ чашку остывшего чая. Вкус был горьким, но Каэдэ выпила до дна.
— Ты хорошо держишься, — повторила старуха слова, сказанные когда-то. — Твой брат... Акира... он был таким же. Я видела его однажды, на переговорах. Молодой, горячий, но с холодной головой. Он не стал бы мстить слепо. Он выжидал бы и ударил в нужный момент.
Каэдэ сжала чашку. Имя брата всё ещё отзывалось болью, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Гордость. И решимость.
— Я не подведу его память, — прошептала она. — И не подведу вас.
Она поднялась, чтобы уйти в свою спальню. У двери О-Рин остановила её:
— Каэдэ. Будь осторожна с мужем. Он чует неладное. Сегодня спрашивал меня, почему ты стала такой задумчивой. Я сказала, что женщины тоскуют по дому в первые месяцы замужества. Он поверил. Но он не глуп. Если он заподозрит, что мы что-то скрываем, он начнёт копать. А когда он копает, он не останавливается, пока не докопается до правды. И тогда... он начнёт рубить.
Каэдэ кивнула и вышла в тёмный коридор. В спальне, когда она вошла, Кацуёри уже спал — или притворялся спящим. Она легла рядом, на свою половину, и долго смотрела в потолок, где плясали тени от лампы. Семнадцать дней. У неё было семнадцать дней, чтобы найти предателя, не выдав себя мужу.
Завтра она пойдёт на кухню. И начнёт охоту на «Коршуна».
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))