Карта не прошла. Кассирша провела ещё раз — отказ. Сзади женщина с коляской переступала с ноги на ногу, на руках у Лены висел Мишка, тяжёлый, потный после прогулки, и орал так, что у самой звенело в ушах.
— Девушка, у вас, наверное, лимит. Попробуйте другой.
Другого не было. На этой карте лежали все её декретные за последние два месяца и то, что мама подкинула на день рождения внука. Сорок две тысячи рублей.
Она отошла к стеллажу, переложила Мишку на другое бедро, открыла приложение. Баланс — двести восемьдесят рублей.
— Серёжа, — набрала она мужа. — С карты деньги ушли. Все.
— Ага, — сказал он спокойно. — Я перевёл. Колодки заказал, выхлоп новый, ну и по мелочи. На сервис ещё надо будет докинуть.
— Я в магазине стою. С памперсами. С Мишкой на руках.
— Ну так положи обратно. У нас же дома есть пачка.
— Серёжа, там четыре штуки осталось.
— Лен, ну ты понимаешь, я же не себе. Машина — это семейное. На ней мы все ездим. А памперсы — это пока, потом отрастёт и сам начнёт.
Она положила трубку. Кассирша смотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, заранее знающих, чем кончится сцена. Лена вернула пачку на полку, взяла самую маленькую упаковку за шестьсот, расплатилась с другой карты, где лежали последние полторы тысячи. Мишка к этому моменту охрип.
Дома она положила ребёнка спать, села на кухне и в первый раз за полтора года подумала фразу, которую раньше отгоняла как мух: «А что я тут вообще делаю».
Сергей пришёл в восемь. От него пахло маслом и тем дешёвым освежителем, который висит у мужиков в гаражах — синяя ёлочка, запах химзавода.
— Ну ты чего, обиделась, что ли?
— Серёж, ты сорок тысяч снял с детских.
— Они не детские. Они на карте, которая на тебя оформлена. А оформлено на тебя — значит, наше.
— Ты пароль от приложения подсмотрел?
— Лен, ну хватит. Я твой муж вообще-то.
Он открыл холодильник, постоял, посмотрел, закрыл. Сел напротив.
— Лен. Ты пойми. Я машину под продажу готовлю. Сделаю красиво — продам на двести дороже. Двести! Ты в декрете сколько за месяц получаешь? Двадцать три. Это девять месяцев твоей работы, понимаешь?
— А пока эти девять месяцев я чем кормить буду?
— Ну как чем. Я же работаю.
— Ты работаешь и приносишь сорок пять. Из них десять — кредит за машину, пятнадцать — еда, остальное ты вкидываешь в эту же машину. У меня от твоих денег за последние три месяца — ноль.
— Так ты же дома сидишь, тебе и не надо ничего.
Она встала, потому что иначе бы кинула в него солонкой. Прошла в комнату, Мишка завозился, она замерла. Села на пол у кроватки.
В этой квартире она прожила тридцать два года. Сначала с тётей Раей, потом одна, потом с Серёжей. Тётя Рая умерла прошлой весной от инсульта — быстро, ночью, без больниц и страданий. Документы оформили в декабре, как раз когда Лена выходила из роддома. Свидетельство о праве на наследство лежало в шкафу, в коробке из-под мультиварки, под пачкой её старых дипломов. Сергей про оформление знал — был, видел. Он сам ездил с ней к нотариусу один раз, посидел в коридоре, и больше не интересовался. А она не напоминала.
Не потому, что прятала. А потому, что в их доме всё, что попадало в зону внимания мужа, становилось «нашим». А «наше» означало — его.
— Лен, я тут подумал, — сказал Серёжа через две недели. — Давай твою машину тёти-Раину продадим. Ну, не машину, квартиру, оговорился.
Они сидели за столом, Мишка спал. Лена насторожилась — мужа вдруг прорвало на «подумал».
— Зачем?
— Ну как зачем. Возьмём двушку в Кировском, разменяем. Хватит и тебе, и нам. Тёти-Раина — она же старая, ремонт надо, район шумный.
— Это моя квартира, Серёж.
— Наша. Мы тут живём.
— Жить — не значит владеть.
Он засмеялся. Так, будто жена сказала глупость, какую жёны и говорят.
— Лена, ну блин. Ты в браке. Всё, что куплено в браке, — пополам. Это любой юрист скажет.
— Куплено в браке — да. А получено по наследству — это личное имущество. Статья тридцать шестая Семейного кодекса. Я почитала.
Он перестал смеяться.
— Ты почитала?
— Угу.
— Зачем?
— А зачем ты с моей карты снял сорок тысяч?
Он откинулся на спинку, посмотрел на неё другим уже взглядом — с прищуром.
— Лен, ты мне это серьёзно говоришь?
— Серьёзно.
— Я машину перекрашиваю под продажу. Чтобы нам жить нормально. А ты со мной как с чужим, статьями кидаешься.
— Так машина-то на тебя оформлена. Ты её и продавай, и живи нормально. Я причём?
Дальше пошли две недели, которые Лена потом не могла вспомнить по дням — всё слиплось. Серёжа то ласковый, то цедящий сквозь зубы. То покупал ей конфеты «Мерси», то на следующее утро не мыл за собой кружку. Один раз сказал:
— Хорошо устроилась. Квартира — твоя, ребёнок — общий, муж — обслуживающий персонал.
— А что бы ты хотел, чтобы я сделала?
— Переписала бы половину на меня. По-человечески.
— На каком основании?
— Я тебе муж или кто?
— Муж.
— Ну.
Это «ну» висело в воздухе, как будто оно само по себе всё объясняло.
В пятницу он привёз из гаража два пакета — какие-то железяки, инструменты, коробка с проводами. Свалил всё в углу прихожей.
— Чего это?
— Гараж сдаю. Дорого стало. Тут пусть полежит.
— Серёж, это однушка. У нас ребёнок ползает.
— До ребёнка не дотянется. Поставлю на антресоль.
Через день привёз ещё. Зимние шины. Канистра. Какой-то непонятный мешок, пахнущий бензином.
— Ты сюда переезжаешь, что ли? — спросила Лена, перешагивая через канистру.
— Я тут вообще-то живу, — сказал он. — Если ты не заметила.
В понедельник она пошла к юристу. Платному, две тысячи пятьсот за консультацию. Тётка лет пятидесяти, в очках на цепочке, выслушала, поморгала.
— Деточка, у вас всё в порядке. Квартира ваша — личное имущество, ни на какой раздел не идёт. Прописать его вы не обязаны были и не должны. Если он не зарегистрирован — просто потребуйте съехать. Регистрации в этой квартире у него нет, проверила?
— Нет, нету. У него прописка у матери.
— Тем лучше. Пишите письменное уведомление, даёте срок забрать вещи. Не заберёт — выставляете за дверь. Имеете право.
— А он мне на это что скажет?
— Деточка. Что бы он ни сказал — это его проблемы, не ваши.
Лена вышла, прошла два квартала пешком, остановилась у светофора. Подумала: а ведь правда. Его проблемы. Не мои.
Дома её ждал сюрприз. На кухне сидела Татьяна Михайловна, свекровь, и пила чай из её, Лениной, любимой кружки.
— Леночка, я тут проездом. Серёжа сказал, у вас разногласия.
— Здрасьте.
— Сядь, поговорим как женщины.
Лена не села. Стояла в дверях с пакетом из «Магнита», в куртке.
— Ты пойми, Серёжа не злодей. Он мужик. Мужику машина — как женщине ребёнок. Не отними. Он сейчас старается, машину доводит до ума, продаст — будут деньги. А ты ему палки в колёса.
— Татьяна Михайловна, он сорок тысяч с детских снял.
— Так а на что? На баловство, что ли? На машину же! Это вложение!
— Я с ним полтора года в декрете на двадцати трёх тысячах в месяц.
— А я с Серёжей сидела в девяносто пятом, когда зарплата была — на хлеб не всегда хватало. И ничего, не померла. Терпение надо иметь, женщине без терпения никак.
Лена поставила пакет. Сняла куртку. Прошла к холодильнику. Татьяна Михайловна продолжала:
— И вот ещё что. Серёжа сказал, ты квартиру жалеешь. Это, конечно, твоё, я не лезу. Но по-божески — семья ведь. Ребёнок общий. Хоть долю-то выдели мужику, для спокойствия.
— Какую долю?
— Ну хоть треть. Чтобы он чувствовал себя человеком, а не нахлебником.
— Татьяна Михайловна, а у вас квартира на вас оформлена?
— На меня.
— А на сына долю выделили?
— Так он не нуждается. У него семья, жильё.
— Жильё — это моё, я вам только что объяснила.
Свекровь поджала губы.
— Ну ты и колючая стала. Серёжа жаловался, я не верила.
Вечером Серёжа пришёл в одиннадцать. Лена сидела на кухне, перед ней лежал листок А4, на котором она от руки написала текст. Аккуратно, с отступом.
— Прочитай, — сказала она.
Он взял, посмотрел.
«Уведомляю, что вы проживаете в квартире по адресу… на правах временно пребывающего, без регистрации и без согласия собственника. Прошу в срок до 25 мая освободить помещение и вывезти личные вещи. В случае невыполнения буду вынуждена обратиться в суд и в полицию для обеспечения моих прав как собственника жилого помещения».
Дата. Подпись.
Он засмеялся. Громко, через нос.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно.
— А Мишка?
— Мишка остаётся со мной. Это твой сын, ты можешь видеться когда хочешь. Алименты определим официально. По соглашению или через суд — как захочешь.
— Лена, ты вообще соображаешь? Я твой муж.
— Муж. С которым я разведусь.
— Из-за машины?!
— Из-за того, что ты сказал «на машину нужнее, чем на памперсы твои».
— Я так не говорил.
— Говорил. Не дословно, но по сути.
Он стоял посреди кухни, в носках, один носок дырявый на большом пальце. Лена смотрела на этот палец и думала, как же она полтора года не зашила, не выкинула, не купила новые. Всё было важнее.
— Лен, — сказал он уже тише. — Ну давай поговорим как взрослые. Я погорячился. Деньги верну, как машину продам.
— Серёж, ты её три года продаёшь.
— Ну вот сейчас точно продам. Покрашу, и продам.
— Ты её красишь на мои деньги.
— Лен, это придирки уже.
В ночь со среды на четверг Лена не спала. Мишка зубы, температурил, она сидела с ним на руках в кресле и смотрела, как Серёжа храпит в комнате. Он переехал спать туда неделю назад — не потому, что Лена выгнала, а потому что «там удобнее, и от Мишки не просыпаюсь».
В четыре утра она встала, тихо прошла на кухню, налила воды. Подумала: а ведь это последняя ночь, когда он тут спит. Завтра — двадцать пятое.
Утром Серёжа встал, помылся, оделся. Подошёл к ней:
— Лен, я подумал. Я не съеду.
— Хорошо.
— В смысле?
— Хорошо. Я тебя поняла.
Пока он был в душе, она позвонила в дежурную часть. Сказала: посторонний человек отказывается покидать жильё, я собственник, ребёнок в квартире, прошу направить участкового. Записали. Сказали: ждите, подъедет.
Она ушла с Мишкой гулять. Гуляла четыре часа. В коляске Мишка наконец уснул, потные кудри прилипли ко лбу. Когда вернулась, у подъезда стоял Серёжин «Фокус» с открытым багажником. И сам Серёжа в спортивках, с коробкой на руках.
Рядом стоял участковый. Молодой парень, лет двадцати восьми, с папочкой.
— Елена Андреевна? — спросил он.
— Я.
— Тут гражданин говорит, что вы его выгоняете из совместного жилья.
— Из моего жилья. Совместного у нас нет.
— Документы есть?
Лена достала из сумки заранее сложенный пакет — копия свидетельства о праве на наследство, копия выписки из ЕГРН, копия её паспорта с пропиской, копия Серёжиного паспорта с пропиской у матери. Участковый полистал, кивнул.
— Гражданин, всё верно. Жильё личное, не подлежит разделу. Регистрации у вас по этому адресу нет. Собственник попросил освободить — освобождайте. Дальнейшее — через суд, но шансов у вас, скажу честно, немного.
Серёжа посмотрел на Лену так, будто увидел её первый раз.
— Ты сама его вызвала?
— Сама.
Вещи он вывозил три часа. Носил в багажник, потом на заднее сиденье, потом в гараж — две ходки. Канистра, шины, мешок, коробки. Шторку для салона. Зачем-то старую гитару, на которой он не играл лет пять. Соседка с пятого, баба Валя, стояла у подъезда и смотрела с интересом, как в театре.
— Леночк, развод, что ль?
— Развод, баб Валя.
— И слава богу. А то всё думала, чего ты с этим балбесом возишься.
Последнюю коробку он принёс в квартиру обратно — отдать ей.
— Это твои альбомы. Школьные. Я их в шкафу нашёл.
— Спасибо.
— Лен. — Он стоял в прихожей, в куртке, со связкой ключей в руке. — Я ключи оставлю?
— Положи на тумбочку.
— А если я к Мишке приду?
— Позвонишь. Откроем.
Он положил ключи. Постоял ещё. Сказал:
— Ты пожалеешь.
— Может быть.
И вышел.
Лена закрыла дверь. Накинула цепочку — впервые за полтора года цепочку. Прошла в прихожую, собрала с пола обрывки скотча, обломок какой-то пластмассы, пустой пакет. Вынесла в мусорку на лестницу. Вернулась, вымыла руки.
В комнате Мишка спал, разбросавшись. Она поправила одеяло.
Снизу, со двора, послышалось «вжик-вжик» — стартер. Серёжа заводил машину. Утром было плюс четыре, ночью подморозило, на машине с тюнингом и облегчённым аккумулятором заводиться в такую погоду — то ещё удовольствие. Особенно если масло уже сменил на летнее, а холода вернулись.
«Вжик-вжик-вжик». Тишина. «Вжик-вжик-вжик-вжик». Тишина.
Лена открыла холодильник. Йогурт. Полбатона. Пакет молока. Сосиски. Две картофелины. Морковка. На сегодня хватит, на завтра — нет.
Закрыла. Достала из шкафа сумку, положила в неё пакет документов — свидетельство, выписку, копии. Сегодня — в МФЦ, подать на алименты, пока он добрый. После — снова к юристу, оформить уведомление о смене замков. По дороге обратно — в «Пятёрочку», гречки купить.
Мишка завозился, причмокнул, снова затих.
«Вжик-вжик».
Лена взяла телефон.
— Мам. Слушай, мне сегодня крутиться придётся, можешь часа на два подъехать к Мишке? Я к юристу и в МФЦ. Да. Да, всё. Сегодня уехал.