Нотариус Верещагина смотрела поверх очков устало, не на Нину, не на Олесю, а куда-то в угол над их головами.
— Олесь, ну ты же сама понимаешь, — Нина положила руку на стол, как будто уже что-то подписывала. — Ну кто в здравом уме деревенский дом чужой девке оставляет, когда у неё свои дети есть? Давай по-людски поступим: продадим, поделим на троих. Что тут такого?
Олеся держала блокнот с выписками. Пальцы немного дрожали, с утра выпила кофе натощак, торопилась на автобус.
— Девушки, — сказала Верещагина и убрала очки в футляр. — Разговоры после. У меня ещё четыре приёма.
За пятнадцать минут нотариус объяснила, когда приходить за свидетельством и что принести. Олеся записала всё в блокнот, переспрашивая, чтобы не упустить.
Нина ждала на крыльце.
На улице было холодно. Октябрь в Псковской области, это уже почти зима: грязь, ветер, лужи у входа в нотариальную контору. Нина стояла в дублёнке, курила.
— Ладно, извини, погорячилась там. — Она выдохнула дым в сторону. — Ну ты представь на моём месте. Бабуля к концу вообще путала всех: меня то Клавой называла, то ещё кем-то.
— Меня она всегда называла Олесей, — сказала Олеся.
Нина помолчала.
— Ну так ты там пропадала чуть не каждую неделю. Понятно, что помнила. — Она бросила окурок в лужу. — Я к тому, что давай честно: продадим дом, поделим на троих — ты, я, Костик. По-хорошему. Иначе в суд подам, там ещё неизвестно как повернётся.
Олеся смотрела на жёлтые листья, прибитые к асфальту возле кадки с засохшим деревом.
— Нина, — сказала она спокойно, — если бы Клавдия Васильевна хотела поровну, она бы так и написала.
Нина ещё что-то говорила вслед, но Олеся уже шла к остановке.
Они познакомились в девяносто третьем, когда маме Олеси исполнилось сорок два и она вышла замуж за Геннадия.
Геннадий был тихим. Не пил, работал на заводе механиком, хотя завод тогда уже еле дышал. Его дети от первого брака, Нина с Костей, жили отдельно и отцу звонили раз в месяц. Мать Геннадия, Клавдия Васильевна, жила одна в деревне Мошки, тридцать километров автобусом по разбитой дороге, один рейс утром и один вечером.
В первый раз Олеся поехала туда случайно: маме нездоровилось, а Клавдии надо было отвезти пенсию. Деньги тогда задерживали по два месяца, Геннадий сам не мог, и семнадцатилетняя Олеся поехала, с конвертом в кармане куртки и чужим адресом на бумажке.
Дом в Мошках был старый, деревянный, с двойными рамами в сенях и запахом прошлогодней картошки. Клавдия Васильевна открыла дверь сама, маленькая, прямая, с голубыми глазами, в белом платке. Взяла конверт, поблагодарила без лишних слов и поставила чайник. Пока закипало, рассказала про Магнитогорск.
Это был сорок второй год: она тогда была примерно как Олеся сейчас, ехала в переполненном вагоне без отопления, целина ещё впереди, а тут просто стройка, просто надо. «Пели всю дорогу, — говорила Клавдия, наливая чай в стакан с блюдцем. — Что ещё делать-то.» Олеся слушала и не перебивала. Это был не подвиг и не жалоба, просто жизнь, рассказанная как была.
На следующих каникулах приехала снова, уже без повода.
Клавдия научила её варить яблочное варенье, три кило яблок, два кило сахара, не мешать слишком часто. Показала, как закатывать крышки ключом, а не руками («закатаешь руками — откроешь на Новый год, а там плесень»). Учила топить печь: не торопиться, класть дрова наискосок. «Ты терпеливая», сказала однажды, не оборачиваясь. Хвалила или просто замечала, Олеся так и не поняла. Промолчала.
Нина приезжала к Пасхе. Через двадцать минут начинала посматривать на часы, в городе дела.
В девяносто пятом у Клавдии стали болеть ноги. Олеся начала ездить каждую неделю: привозила крупу и сахар, мыла полы, топила печь, если не успевала сама. По вечерам сидела на табуретке у стола и слушала. Клавдия рассказывала про целину, про свердловскую коммуналку, про то, как Геннадий в пять лет потерял новые ботинки и целый день прятался в дровянике.
Однажды спросила прямо:
— Ты зачем ездишь?
Олеся подумала.
— Нравится, — сказала она.
Клавдия посмотрела долго, потом кивнула и пошла доставать банки для новой партии варенья.
Костя позвонил вечером, когда Олеся уже была дома.
— Слышь, Нина звонила. — Он говорил ровно, как будто обсуждал рабочую бумагу. — Квитанции за продукты не выбрасывай. И найди кого-нибудь из деревни, кто подтвердит, что ты там была, — это если дойдёт до суда.
— Ты на чьей стороне? — удивилась Олеся.
— На твоей. — Пауза. — Испокон веку дом оставляли тому, кто рядом сидел, пока остальные были заняты. Это не я придумал.
Помолчал немного и добавил:
— Ты чай с ней пила?
— Каждый раз.
— Ну вот. Она знала, что делала.
Мать позвонила через час.
— Олесь, ну ты не будь такой, — говорила Валентина тем голосом, которым всегда просила уступить. — Нина же не со зла. Им тоже сейчас нелегко, ты же знаешь, у Гены снова задержки. Продайте по-хорошему, поделите, и все будут довольны.
— Мам, — сказала Олеся, — ты ведь сама знаешь, что я там была, а Нина нет.
— Ну Олесь.
— Нет.
Мать ещё что-то говорила про Геннадия и про то, что жить надо дружно. Олеся слушала, держа трубку у уха и глядя в окно: за стеклом качались голые ветки, фонарь мигнул и снова загорелся.
На следующий день она поехала на последнем автобусе в Мошки.
Дом стоял закрытым. Она открыла своим ключом, Клавдия дала ещё в девяносто пятом. Прошла через сени с запахом старого валенка, остановилась в кухне. На полке в ряд стояли банки с яблочным вареньем, заготовленные прошлым летом вместе, крышки закатаны правильно.
Она сняла куртку, нашла спички и стала топить печь. Дрова положила наискосок.
Поступили бы так же, как Олеся, не уступили бы, даже когда все вокруг говорят «ну будь же человеком»? Мне кажется, сложнее всего в таких историях не юридическая часть, а вот это: ты и так уже была человеком, долго, тихо, без свидетелей. Если узнали в этой истории кого-то своего, подпишитесь: здесь много таких историй, о том, как было раньше, и почему именно это не забывается.