В первые числа августа семьдесят пятого года бабушка Нюра накрыла стол к полудню. Пирожки с картошкой, кисель из крыжовника, конфеты «Мишка» в вазочке из синего стекла. Мне исполнялось десять.
Дом у бабушки стоял на краю деревни Студёновка, в Тульской области, в получасе езды на автобусе от Узловой. За огородом сразу начинался погост. Летние каникулы я проводила здесь каждый год и привыкла к этому соседству. Ну, или мне так казалось.
Подружки пришли в полдень. Последней прибежала Катька, соседская девочка, мы дружили с пяти лет. Она держала букет обеими руками: астры, тёмно-красные, ровные, ни одного помятого лепестка. Таких в Студёновке ни у кого не было.
Бабушка взяла один цветок, повертела, понюхала.
— Катьк, а откуда они у тебя?
— Тётка привезла. Из Узловой. — Катька дёрнула плечом.
— Угу. — Бабушка поставила цветок обратно.
— Красивые же, бабуль, — сказала я.
— Красивые, — согласилась она ровным голосом. — Ешь пирожки, Даш.
Больше к цветам она не возвращалась. Но я видела, как она смотрела на букет потом, со спины, пока мы шумели за столом.
Я взяла стебли и стала плести венок. Долго, старательно, цепляя один за другой. Получился плотный, тёмный. Надела на голову и в нём проходила весь праздник. Вечером цветы завяли. Утром высохли полностью. Я выбросила венок на мусорную кучу за воротами.
Через несколько дней приехали родители и забрали меня в город.
Дома началась усталость.
Не та, от которой отсыпаются. Другая, тяжёлая, будто что-то прицепилось снаружи и не отпускает. Ноги не шли, голова как набитая. Лежишь и не спится, встаёшь и не идётся.
— Даш, ты как себя чувствуешь? — спрашивала мама.
— Нормально. Просто устала.
— Странно. Всё лето в деревне, на воздухе — откуда усталость?
— Не знаю, мам. Просто.
Она решила: перегрелась, в школу пойдёт, пройдёт. Не проходило.
На третьей неделе мама встретила в подъезде тётю Пашу.
Тётя Паша жила на нашей площадке уже лет двадцать. К ней ходили с разным: с детьми, которые плохо спали, с тем, что называлось сглазом, с болями, на которые врачи разводили руками. Заговорница, так бабушка Нюра говорила, без осуждения. У двери тёти Паши часто стояли люди, иногда даже чужие, из других домов.
В тот раз она сама подошла к маме у почтовых ящиков.
— Дочка-то дома?
— Дома. А что, Прасковья Ильинична? — удивилась мама.
— Зайду вечером. — Тётя Паша уже шла к лестнице. — Надо.
— Что-то случилось? — мама ей вслед.
— Вечером скажу.
Мама потом говорила, что почувствовала нехорошее. Не испуг, другое. Как будто предупреждение.
Вечером тётя Паша пришла. Посмотрела на меня внимательно и долго, потом повернулась к маме.
— В августе у девочки были цветы откуда-нибудь необычные?
— День рождения был, — сказала мама. — Подружка подарила букет.
— Какие?
— Астры, — ответила я. — Тёмно-красные. Красивые.
— Откуда у подружки?
— Тётка привезла, она сказала.
Тётя Паша помолчала.
— Эти цветы взяты с погоста. — Она говорила тихо, без интонации, как что-то давно известное. — Нужно вернуть. Живыми цветами на могилу. Иначе у девочки будет хуже.
— Как с погоста? — не поняла мама.
— Так. Кто-то взял. Не со злого умысла, просто взял. Но это не снимает.
— И что теперь делать?
— Сначала я поработаю. Потом поедете в деревню и отнесёте цветы на могилу. Попросите прощения.
Мама смотрела на неё. Потом кивнула.
Не знаю, верила ли она. Думаю, не слишком. Но тётя Паша прошла ко мне в комнату и начала шептать что-то монотонное, долгое. Я слушала, и не поняла, когда успела заснуть. Проспала до следующего вечера.
В выходные мы с мамой поехали в Студёновку. На рынке в Узловой купили астры, тёмно-красные, такие же, какими были те. На погосте выбрали могилу наугад: у Катьки расспрашивать было неловко, да и не хотелось. Мама положила цветы, постояла. Воздух там пах сухой травой и прогретой землёй, запах, который я с тех пор узнаю сразу.
— Прости нас, — сказала мама тихо. — Мы не знали.
Когда уходили, что-то начало отпускать. Точнее, я это почувствовала только к ночи, уже дома.
Катьку я ни в чём не обвиняла. Шла через погост, увидела красивые цветы, решила: покойнику уже ни к чему, а подружке на день рождения в самый раз. У неё не было денег на подарок. Это понятно.
Тётя Паша объяснила потом просто: с кладбища не берут. Не потому что страшно. Просто там чужое место и чужие вещи, и это надо уважать.
С тех пор я не плету венков. Ни из каких цветов. Просто не плету. Привычка осталась, а откуда взялась, объяснить уже не могу.
Вы верите, что у мёртвых есть своё, что не стоит трогать? Я долго считала такие истории суеверием, пока не вспомнила тот август и ту усталость. Если эта история показалась вам знакомой или странной, подпишитесь: здесь собираю разные случаи из жизни, иногда жутковатые, иногда тёплые. Все они настоящие.