2002 год, сентябрь — март 2003
Год после смерти отца они прожили в Мытищах — это под Москвой, час электричкой от Ярославского вокзала. Город-спутник, панельные многоэтажки, торговые ряды у станции, грязные дворы и вечные пробки на Ярославском шоссе. Здесь никто никого не знал, и это было главным преимуществом.
Они снимали угол у старой волчицы по имени Клавдия — высохшей, как воблы, с лицом, изрезанным морщинами, и жёлтыми глазами, которые смотрели на мир с вековой усталостью. Клавдия держала частный дом на окраине — деревянный, покосившийся, с печным отоплением и сеновалом вместо второй комнаты. Она сдавала комнаты беглецам — оборотням, которые прятались от охотников, от старых обид, от самих себя. Никто не задерживался надолго. Приходили, жили месяц-другой, исчезали. Клавдия не спрашивала имён и не просила документов. Только деньги — вперёд за месяц.
Максим и Лина поселились в маленькой комнатушке на втором этаже — бывшей кладовке, где помещались две кровати, стол и табуретка. Окно выходило на огород, за огородом начинался лес. По ночам из леса доносился вой — настоящих волков, не оборотней. Максим слушал его и завидовал им, этим диким, свободным зверям, которым не нужно было прятаться.
Работали на стройке — неподалёку возводили новый жилой комплекс, и рабочая сила требовалась всегда. Таскали кирпичи, мешали бетон в корытах лопатами, подносили растворители, убирали мусор. Платили мало — по триста рублей в день, — но давали обеды, и это было важно. Максим работал молча, делая вид, что не чует запаха страха от прорабов (те боялись, что стройку заморозят) и запаха зависти от других рабочих (те не понимали, как эти двое, тощие и бледные, таскают вдвое больше кирпичей, чем они).
Лина устроилась уборщицей в местную поликлинику — мыла полы, выносила мусор, чистила туалеты. Работа была грязной, но спокойной — никто не смотрел на уборщиц, никто не запоминал их лиц. По вечерам она ходила в библиотеку — единственное место, где пахло не потом и дешёвым табаком, а книгами, покоем и чем-то далёким, почти забытым.
Максим изменился за этот год. Он стал замкнутым, злым. Почти не разговаривал с Линой — отвечал односложно, уходил в себя, как улитка в раковину. Много курил — дешёвые сигареты «Прима», от которых болела голова, но руки переставали дрожать. Спал на голом матрасе — простыни и одеяло он отдал сестре, сказав, что ему и так тепло. Под подушкой держал нож — обычный кухонный, который стащил со стройки. Он говорил себе, что нож для защиты. На самом деле нож был для того, чтобы чувствовать что-то, кроме боли.
По ночам ему снился отец. Он стоял в коридоре их старой квартиры, в той самой тельняшке, смотрел на Максима и молчал. Иногда открывал рот, будто хотел что-то сказать, но не произносил ни слова. Максим просыпался в холодном поту, и долго не мог заснуть, вслушиваясь в ночные звуки — шум электричек, лай собак, плач ребёнка в соседней комнате.
— Ты должен взять себя в руки, — сказала Лина однажды вечером. Они сидели на табуретках у окна, пили чай — дешёвый, грузинский, пахнущий сеном.
— Я в порядке, — ответил Максим, не глядя на неё.
— Ты не в порядке. Ты почти не спишь. Ты не ешь. Ты разговариваешь со мной так, будто я чужая.
— Ты не чужая.
— Тогда веди себя как брат, а не как зверь, которого заперли в клетку.
Он повернулся к ней. В сумерках его глаза горели жёлтым — зверь просыпался всё чаще, всё легче, всё ближе к поверхности. Лина не отшатнулась. Она смотрела прямо, как учил отец.
— Я боюсь, — сказал Максим тихо. — Не за себя. За тебя. Я не хочу потерять ещё кого-то.
— Не потеряешь. Мы живучие.
— Отец был живучее нас. Его убили.
— Отец встал у двери с ножом против трёх стволов. Это не живучесть. Это глупость. Мы не будем такими глупыми.
Максим долго молчал. Потом кивнул. И впервые за много недель съел тарелку супа.
В октябре охотники нашли их и там.
Это случилось в ночь на двадцатое. Максим проснулся от запаха за минуту до того, как они начали ломиться в калитку. Запах серебра — он вытравил из лёгких сон, поднял на ноги раньше, чем мозг успел осознать опасность. Максим глянул в окно: через огород к дому шли трое в чёрных куртках. В руках у одного был арбалет, у другого — обрез.
— Лина! — крикнул он. — Окно!
Она уже стояла у рамы, распахнув створки. Второй этаж — три с половиной метра до земли. Для оборотня это не расстояние. Они выпрыгнули одновременно, приземлились на четвереньки, перекатились. Внизу, за забором, скрипела калитка — охотники входили во двор.
— Бежим! — Максим рванул в огород, через грядки с замёрзшей капустой, через забор из сетки-рабицы (когти разрезали металл, как бумагу), через лесополосу, где сосны стояли ровными рядами, как солдаты.
Сзади слышались крики:
— Уходят! За мной!
— Не упусти, стреляй!
Выстрел — серебряная пуля просвистела над головой, срезав ветку сосны. Максим пригнулся, побежал зигзагами, как учил отец. Лина держалась рядом, не отставая.
Они бежали до утра. Выскочили к железной дороге, перебрались через пути, углубились в лес. Охотники отстали — не захотели лезть в чащу без собак.
Ушли. Опять.
Они ночевали на вокзалах. Сначала на Мытищинском — сидели на скамейках среди бомжей и пьяных, прижимаясь друг к другу, делая вид, что спят. Потом на Ярославском — там было больше народу, легче затеряться. Потом на Курском — старые вагоны, запах мазута и резины.
Денег почти не осталось. Документов — старые советские паспорта с фотографиями десятилетней давности, на которых они были детьми. Такие паспорта не годились ни для какой проверки. Предъяви их милиционеру — и тут же спросят: «А почему вы не поменяли? А где ваши новые? А вы кто вообще?»
Питались тем, что удавалось найти в мусорных баках у вокзальных столовок. Максим впервые в жизни украл — вытащил бумажник у пьяного мужика в электричке, когда тот уснул. В бумажнике оказалось двести рублей и проездной. Лина, узнав, отчитала его — долго, громко, с когтями наготове. Но деньги взяла.
— Мы не воры, — сказала она, пряча купюры в карман. — Мы волки.
— Волки тоже крадут, когда голодны, — ответил Максим.
— Волки берут своё. А ты взял чужое.
— Какая разница?
— Большая. Запомни её, когда станешь старшим.
Он запомнил. Но не понял.
В середине ноября, когда снег уже покрыл землю, а ночи стали длинными и морозными, Лина сказала:
— Нам нужны новые паспорта. Хорошие. С чужими именами.
— Где их взять? — спросил Максим. Они сидели в зале ожидания Ленинградского вокзала, пили кипяток из пластиковых стаканчиков, грея о них пальцы.
— В Питере есть человек. На Лиговском проспекте. Старый волк. Делает документы.
— Откуда ты знаешь?
— Мать говорила. Она с ним работала, когда мы были маленькими. Он делал паспорта для тех, кто уходил из стаи.
— Ты веришь ему?
— Никому не верю. Но он — единственный, кто может нам помочь.
Вернуться в Питер было страшно. Город, где убили отца. Город, где охотники знали их в лицо. Город, где каждая улица пахла кровью. Но другого выхода не было.
Они купили два билета в общий вагон — самые дешёвые, без места. Ехали всю ночь, стоя в тамбуре, прижавшись друг к другу. За окнами проплывали города, станции, полустанки. Тверь, Бологое, Мстинский Мост. Снег, снег, снег.
Утром поезд замедлил ход. За окном поплыли знакомые с детства силуэты: трубы заводов, высотки на площади Восстания, шпиль Петропавловки вдали.
Питер встретил их ветром с залива — ледяным, влажным, пробирающим до костей. Мелкий ледяной дождь смешивался со снегом, превращаясь в кашу, которая залепляла глаза и обжигала кожу. Запах Невы — холодной, чёрной, пресной — ударил в ноздри так сильно, что у Максима закружилась голова.
Он стоял на перроне Московского вокзала, сжимая кулаки. Ему казалось, что каждый прохожий смотрит на него. Каждый милиционер — проверяет документы. Каждый патруль — идёт именно за ними.
— Не дыши так глубоко, — сказала Лина, беря его за руку. — Ты пахнешь страхом.
— Я не боюсь.
— Боишься. И правильно делаешь. Бойся — это помогает жить. Тот, кто не боится — мертвец.
Они прошли через площадь, спустились в метро — старые вагоны с облупившейся краской, запах каменного угля и резины. Доехали до «Площади Александра Невского», пересели на «Новочеркасскую», потом на автобус. Лина вела, как по карте. Максим шёл за ней, доверяя её чутью.
На Малой Охте, в старом доме, где когда-то жили их знакомые, они нашли убежище.
Подвал был сырым, холодным, с запахом плесени и крысиного помёта. Стены из бутового камня, пол земляной, потолок — бетонные плиты, с которых капала вода. В углу — ржавая труба, в другом — груда грязных тряпок. Но подвал был безопасным. О нём знали только свои. И охотники не сунулись бы сюда — слишком грязно, слишком вонюче, слишком далеко от их маршрутов.
— Нормально, — сказала Лина, оглядываясь. — Перекантуемся.
— Нормально? — усмехнулся Максим. — Это даже не нормально для крыс.
— Крысы выживают везде. Мы живучee крыс.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение тут