Максим устроился грузчиком на овощебазу на улице Стахановцев. Таскал ящики с картошкой, морковкой, капустой, луком. Работал по ночам — с десяти вечера до шести утра, получал наличными, нигде не числился. Хозяин, коренастый мужчина с лицом, тронутым оспой, платил по двести рублей за смену. Не задавал лишних вопросов. В девяностые он привык к таким, как Максим: угрюмым, молчаливым, сильным.
Лина работала уборщицей в ночном клубе «Фараон» на набережной Карповки. Мыла полы, чистила туалеты, выносила мусор, собирала пустые бутылки. Работа была грязной, но давала триста рублей за ночь — дольше, труднее, но больше. По вечерам, перед сменой, она слушала, что говорят посетители.
— Слышал? В Питере опять кого-то загрызли, — говорил один, наливая себе водку.
— Да брехня это, — отвечал второй. — Просто бомжи мёрзнут.
— А следы? Следы волчьи на снегу?
— Брехня, говорю.
Лина улыбалась, нажимала на швабру сильнее и мыла дальше.
Они копили деньги на паспорта. Каждый день, каждый рубль. Откладывали в старую банку из-под кофе «Пеле», которую зарыли в углу подвала под ржавой трубой. Иногда казалось, что они никогда не накопят нужную сумму. Тысяча долларов за два паспорта — в две тысячи втором году это была огромная сумма. Две средние зарплаты по стране.
Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Максим почти не выходил из подвала — только на работу и обратно. Лина иногда гуляла по городу — не могла сидеть взаперти. Она ходила на набережную, смотрела на Неву, на мосты, на Петропавловку. Думала о матери. Думала об отце. Думала о будущем.
Новый год встретили в подвале. Достали банку тушёнки, полбуханки хлеба, почали бутылку дешёвого портвейна — всё, что могли себе позволить.
— За то, чтобы следующий год был лучше, — сказала Лина, поднимая пластиковый стаканчик.
— За то, чтобы выжить, — поправил Максим.
Они чокнулись. Выпили. Помолчали.
— Ты веришь, что мать жива? — спросила Лина.
— Не знаю, — ответил Максим. — Слышишь? Наверху музыка.
И правда — сверху, из квартиры на первом этаже, доносилась музыка. Старый приёмник ловил «Русское радио», и Алла Пугачёва пела про миллион алых роз.
— Примета, — сказала Лина.
— Какая?
— Хорошая.
К весне 2003 года они накопили девятьсот долларов. Не хватало сотни.
— Я знаю, у кого занять, — сказала Лина.
— У кого?
— У соседа. Таджика, что торгует дынями на рынке.
— Он даст?
— Даст. Он добрый.
Максим не понимал, что значит «добрый» в их положении. Но Лина пошла и заняла. Вернулась через час с хрустящей сотней.
— Отдадим после, — сказала она. — Дал без расписки. Сказал: «Когда сможете».
— Повезло.
— Не везение. Он знает, кто мы. Просто молчит.
Лина пересчитала деньги — два раза, три раза, четыре. Сложила в банку, зарыла обратно.
— Хватит, — сказала она. — Идём к Варягу.
Вадим, по прозвищу Варяг, жил в коммуналке на Лиговском проспекте, в доме с облупившимся фасадом и вечно открытой парадной. Три комнаты, общий коридор, запах варёной капусты, кошачьей мочи и дешёвого стирального порошка.
Они поднялись на третий этаж по скрипучей лестнице, на которой не горела половина лампочек. Постучали в дверь, обитую старым дерматином красного цвета.
Дверь открыл высокий мужчина в клетчатом халате поверх майки-алкоголички. Длинные светлые волосы были собраны в хвост, на ногах — шлёпанцы. Ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и шестьдесят — лицо не старело, а как будто выцветало. Глаза — внимательные, голубые, с желтоватым ободком вокруг зрачка. Оборотень.
Он пару секунд смотрел на них, принюхиваясь, потом усмехнулся, обнажив клык.
— Волки. Давненько ко мне волки не приходили. Заходите, не стойте на пороге.
Внутри было тесно. Стены завешаны коврами — старыми, с вытертым ворсом, на которых были изображены олени и горы. Пол застелен старыми газетами — «Правда», «Известия», ещё какие-то названия. На столе — компьютер «Пентиум-2» с толстым монитором, струйный принтер, ламинатор. Пахло растворимым кофе — «Нескафе», — типографской краской и ещё чем-то сладковатым, химическим.
— Фотографии есть? — спросил Варяг, не здороваясь. Сегодня он был без халата? Нет, в халате. Просто он не любил формальностей.
Максим протянул два снимка. Их сделали в автомате у метро «Площадь Восстания» — чёрно-белые, плохие, смазанные. Лина вышла на них с испуганными глазами, Максим — с угрюмым лицом и непослушными волосами, торчащими во все стороны.
Варяг взял снимки, поднёс к настольной лампе — старой, на прищепке, — прищурился.
— Второй класс, но сойдёт. Ваши имена?
— Какие скажете, — ответила Лина, глядя ему прямо в глаза.
Варяг усмехнулся. Умная девочка. Он взял со стола блокнот в клетку, написал шариковой ручкой: «Максим Ковалёв, 1981 г.р. Лина Ковалёва, 1978 г.р. Брат и сестра. Кострома».
— Чистые. Нигде не светились. Паспорта получены в 2000 году, после замены. Прописка в Подмосковье — посёлок Томилино, фиктивная, но по базе не пробьют, если только не полезут глубоко. А глубоко они лезут только за большими деньгами.
— Сколько времени? — спросил Максим.
— Две недели. Меньше никак — бумага заказывается, печати сохнут. Цена — тысяча.
Максим отсчитал девятьсот долларов — аккуратно, не торопясь. Варяг пересчитал, кивнул, спрятал в карман халата.
— Не хватает сотни.
— Отдадим, когда заберём паспорта, — сказала Лина.
— Знаю. Поэтому и берусь.
Он подошёл к двери, открыл её, выглянул в коридор — никого. Вернулся, закрыл, повернулся к ним.
— Ждите. Две недели. Вас здесь не было. Меня вы не видели. Если кто спросит — заблудились, не туда зашли. Поняли?
— Поняли, — ответил Максим.
Они вышли на Лиговский. Дождь перестал, но ветер усилился, гнал по асфальту мокрые газеты и окурки.
— Через две недели будем людьми, — сказала Лина.
— Людьми с волчьими паспортами, — поправил Максим.
— Это лучше, чем волками без паспортов.
Они ждали две недели в подвале на Малой Охте. Дни тянулись медленно, как смола. Максим перестал выходить на работу — боялся, что охотники следят за овощебазой. Лина тоже не пошла в клуб. Сидели в темноте, экономили керосин в лампе. Играли в карты — колода была старой, замусоленной, половина карт погнулась. Тренировались в темноте — учились двигаться бесшумно, различать запахи на расстоянии, определять количество людей по дыханию.
Максим почти не спал. Он лежал на тряпках, вслушиваясь в шаги наверху, боясь, что охотники найдут их раньше, чем паспорта будут готовы. Каждый скрип половиц казался ему выстрелом. Каждый шорох — шагом в чёрных ботинках.
— Перестань, — сказала Лина на десятый день, когда он вскочил в третий раз за ночь. — Если они придут, мы услышим их запах раньше, чем они откроют дверь. Спи.
— Не могу.
— Можешь. Я приказываю как старшая.
— Ты не старшая.
— На три года. По закону волчьей стаи — старшая.
Он не спорил. Лёг, закрыл глаза. Но так и не уснул.
На четырнадцатый день Максим позвонил через телефон-автомат у метро «Ладожская».
— Готово, — сказал Варяг. Голос его был ровным, будничным, будто он сообщал, что хлеб испёкся. — Приходите вечером, часов в девять. И не забудьте сотню.
Вечером они пришли. Варяг открыл дверь, впустил, закрыл на щеколду. Прошёл к столу, достал из ящика два красных книжечки — паспорта гражданина РФ. Кинул на стол.
— Смотрите.
Максим взял один, раскрыл. Фотография — его, но не похожая на того, кто смотрел из зеркала. Моложе, чище, безморознее. Имя — Максим Ковалёв. Год рождения — 1981. Место рождения — Кострома. Прописка — Томилино, улица Лесная, 15–42.
Он листал страницы, трогал печати, подносил к лампе. Водяные знаки, микропечать, голограмма — всё настоящее.
— Откуда ты берёшь бланки? — спросила Лина.
— Не твоё дело, — ответил Варяг. — Моя работа — делать, ваша — платить.
Она протянула последнюю сотню. Варяг взял, не глядя, сунул в карман халата.
— Теперь вы люди, — сказал он, открывая дверь. — Не будьте ими слишком долго.
Они вышли на Лиговский. Ветер стих, небо прояснилось, и над Петербургом сияли звёзды — редкие, бледные, далёкие. Максим держал паспорт в руке, сжимал его так, что когти проступали из-под ногтей.
— В Москву, — сказала Лина. — Завтра.
— Почему так быстро?
— Потому что здесь нас знают. Каждый мент, каждый охотник, каждая шавка на районе. А там — нет. Там мы никто. И это наше преимущество.
Они пошли к вокзалу. Купили билеты на «Красную стрелу» — два плацкартных места, боковушки, верхние полки. Взяли с собой рюкзак — в нём лежали паспорта, триста рублей (оставалось), буханка хлеба, банка кильки в томате и адрес, который дал Варяг: «Марьино, подвал, спросить Григория».
Адрес был написан на клочке газеты, почерком Варяга — мелким, аккуратным, буква к букве.
Ночью, когда поезд отошёл от Московского вокзала, Максим долго стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Питер уплывал назад — шпили, купола, тёмная вода. Сначала исчезли трубы заводов, потом силуэты домов, потом огни.
Он знал, что больше никогда сюда не вернётся. Это не было решением. Это было знание, которое живёт в костях, когда слишком много потерял на одной земле.
— Не оглядывайся, — сказала Лина с нижней полки. Голос её был сонным, но твёрдым.
Он не оглянулся.
Лина смотрела в потолок, слушала стук колёс. Вспоминала мать, стоящую на перроне в Тосно, в старом пальто, с перевязанной рукой. «Приду, — сказала она тогда. — Обещаю».
Она не пришла.
Лина закрыла глаза.
Поезд нёс их в Москву, в неизвестность. Впереди были новые подвалы, новая стая, новые враги. Но это уже другая история.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение будет по ссылке ниже через неделю
другой рассказ из этой вселенной тут