САНКТ-ПЕТЕРБУРГ — ВЫБОРГ,
ПЯТНИЦА, 1 МАРТА 2024 ГОДА
Сестра позвонила в два, когда Миша сидел за столом и переписывал рапорт по камерам. Четырнадцать камер, шесть рабочих. Ноль результатов.
— Миш, я не успеваю за Алисой. У Димы температура, я в поликлинике. Можешь забрать из школы? В четыре заканчивается.
— Из Выборга?
— Ну а откуда.
Миша посмотрел на часы. Два часа дороги, если без пробок. По КАДу до Скандинавии, дальше прямо. Он посмотрел на рапорт и на экран компьютера, потом на Олега, который спал в кресле, откинув голову, и тихо свистел носом.
— Ладно. Еду.
— Спасибо. Школа на Крепостной, знаешь, где.
— Знаю.
Он выключил компьютер, надел куртку, разбудил Олега щелчком по лбу. Олег открыл один глаз.
— Я в Выборг. За племянницей. Рапорт на столе, дописать две строки по камере на Большой Зелениной. Если Беркутов спросит, я на выезде.
— На каком выезде?
— На семейном.
Олег зевнул и потянулся к столу. Миша вышел, спустился во двор, сел в машину. «Форд Фокус» завёлся со второй попытки, и Миша подумал, что пора менять аккумулятор, а денег на аккумулятор нет, потому что в январе он отдал двадцать тысяч за ремонт ходовой, и с тех пор жил на гречке и макаронах.
На КАДе было пусто, и он разогнался до ста десяти. Дорога была сухая, без снега, солнце низкое, слепило в зеркало. Миша ключил радио. Попал на Пригожина, выключил. Покосился на пустое пассажирское сиденье, где лежал пакет ирисок «Кис-кис» из ларька Феди (четыре рубля штука, двадцать в пакете) и блокнот.
Блокнот он взял с собой, потому что не мог его не взять. Там были имена жертв и даты. Список мастерских. Тринадцать проверенных, четыре нет. Две на Васильевском он проедет на следующей неделе. Ланской на Садовой чисто, но что-то цеплялось. Лаванда. И то, как он говорил про дерево: «Дерево хранит время». Люди так не говорят про свою работу, если только не любят её больше всего остального.
После КАДа пошла Скандинавия, прямая и двухполосная, с фурами. Миша обогнал две и пристроился за третьей, которая шла восемьдесят. На обочинах лежал грязный мартовский снег, придорожные кафе стояли с закрытыми ставнями. Одно называлось «У Людмилы», второе «Привал». Миша не помнил, чтобы хоть одно из них было открыто.
В Выборг он въехал в пятнадцать сорок пять. Город был серый и тихий, как всегда зимой. Летом здесь толпились туристы с фотоаппаратами, но в марте Выборг принадлежал местным: пенсионеркам с тележками, солдатам из части и школьникам, которые шли группами по три и ели чипсы.
Школа была на Крепостной, кирпичная и трёхэтажная, с пристройкой для спортзала. Миша припарковался у ограды и вышел. Закурил "Айкос". Стержень был предпоследний. Он стоял и смотрел, как из дверей школы выходят дети с рюкзаками и расстёгнутыми куртками, крича что-то друг другу через двор. Одна девочка упала на льду, встала, посмотрела на колено и пошла дальше.
Алиса вышла последней. Она всегда выходила последней, потому что собирала вещи медленно и разговаривала с учительницей. Ей было восемь, она была в синей куртке с капюшоном и жёлтом рюкзаке с динозавром. Увидела Мишу и побежала.
— Дядя Миша!
— Алис.
Она обняла его, уткнувшись лбом в куртку на уровне живота. Миша положил руку ей на голову. Волосы были тёплые под шапкой, пахли детским шампунем.
— Мама сказала, что ты заберёшь. А папа болеет.
— Папа выздоровеет. Садись в машину.
Алиса села на переднее сиденье, пристегнулась, увидела пакет с ирисками и посмотрела на Мишу.
— Бери, — сказал он.
Она взяла одну, развернула, положила в рот. Миша завёл машину, вырулил с Крепостной и поехал по Ленина к выезду.
— Дядя Миша.
— Что.
— Ты сегодня тихий.
Миша посмотрел на неё. Алиса сидела прямо, жевала ириску и смотрела вперёд, на дорогу. Лицо сестрино, только глаза отцовские, большие и светло-карие.
— Работа, — сказал Миша.
— Какая?
— Скучная, Алис.
— Какая скучная?
— Бумажки. Рапорты. Камеры. Скука.
— А ты ловишь плохих людей?
Миша помолчал. Фура впереди мигнула правым поворотником и ушла на заправку. Дорога открылась, пустая, до горизонта.
— Иногда.
— А сейчас?
— Сейчас пока нет.
Алиса кивнула и достала вторую ириску. Миша не стал говорить, что хватит, потому что ирисок было двадцать, а у Алисы был пятничный вечер, и она заслуживала двадцать ирисок и не заслуживала ни одного вопроса про плохих людей.
В Рощино они остановились у кафе. Кафе называлось «Ёлки», стояло у заправки «Лукойл», внутри были клеёнчатые столы, запах жареного теста и радио «Дорожное». Миша заказал два чая и четыре пирожка с картошкой. Пирожки лежали на бумажных тарелках, горячие и в масле.
Алиса ела, обжигаясь, дула на пирожок и откусывала с края, где тесто тоньше. Миша ел молча. Чай был слишком сладкий, ложка стояла в стакане.
— Дядя Миша, а почему ты не женился?
— Не встретил.
— А мама говорит, что ты не хочешь.
— Мама много знает.
— Она говорит, что ты боишься.
Миша отпил чай и посмотрел в окно. На заправке мужчина мыл стекло «Газели» тряпкой, вода стекала на асфальт.
— Не боюсь, — сказал он. — Просто пока не до этого.
Алиса доела второй пирожок, вытерла руки салфеткой и аккуратно сложила салфетку вчетверо. Сестрина привычка. Маша тоже складывала салфетки, и полотенца, и простыни, и всё, что можно было сложить. Миша ни разу в жизни не сложил салфетку.
Он заплатил триста двадцать рублей, оставил десять на чай, и они вышли. На улице темнело, фонари на заправке горели оранжевым. Алиса взяла его за руку, пока шли к машине.
Рука была маленькая и тёплая.
В машине Алиса уснула через пятнадцать минут, откинув голову к окну. Рот приоткрылся, шапка сползла на лоб. Миша ехал восемьдесят и не обгонял фуры.
На КАДе, у развязки с Приозерским, он вспомнил фотографию из дела. Марина Резанцева, двадцать шесть лет, в свадебном платье. Руки на груди, глаза закрыты. Волосы тёмные, разложены по подушке. Света Архипова, двадцать четыре года, то же. Тёмные волосы, закрытые глаза. Платье и кольцо.
Миша посмотрел на Алису. Восемь лет, жёлтый рюкзак с динозавром. Шампунь детский. Через десять лет ей будет восемнадцать. Через шестнадцать — двадцать четыре. Столько, сколько было Свете.
А если бы это была Алиса.
Он сжал руль и смотрел на дорогу до самого Петербурга, ни разу не включив радио.
Глава 21
Начало