САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СУББОТА, 24 ФЕВРАЛЯ 2024 ГОДА
Первое платье он увидел на «Удельной», у женщины с двумя чемоданами. Платье висело на плечиках между лисьей шубой и бушлатом, белое и синтетическое, с оборками по подолу. Виктор потрогал ткань. Полиэстер, фабричный, девяностые или позже. Ткань была скользкая и холодная, как полиэтиленовый пакет. Он повесил платье обратно.
— Не нравится? — спросила женщина. Она сидела на складном стуле, в пуховике и перчатках без пальцев, и пила чай из термоса. — Это хорошее платье, итальянское, с биркой.
— Спасибо, не подходит.
— А что ищете?
— Старое. Шестидесятые или семидесятые. Натуральную ткань.
Женщина покачала головой и налила себе ещё чаю. Виктор пошёл дальше по ряду. Было минус шесть, солнце, ветра не было. На «Удельной» по субботам торговали с восьми, и к десяти ряды уже заполнялись. Виктор приехал к девяти, обошёл три ряда и ничего не нашёл. Свадебных платьев было четыре, все новые, все синтетические. Одно с пятном на лифе, кофейным, застиранным.
На «Удельной» хорошие вещи кончились в 2019 году. Мать говорила ему, что блошиный рынок живёт двадцать лет, а потом умирает: старики, которые выносят настоящие вещи, заканчиваются, и остаются перекупщики. Мать была права.
Виктор сел в маршрутку на Удельной и доехал до Владимирской. Вышел, перешёл Загородный и зашёл в комиссионный на Разъезжей. Магазин назывался «Вчера», вывеска была рукописная, золотом по чёрному. Две комнаты, одна с мебелью, вторая с одеждой и посудой. Виктор бывал здесь дважды, в декабре и в январе. В декабре купил платье для Марины, белое, с пуговицами на спине, шестьдесят второй год.
В комнате с одеждой пахло нафталином и старой бумагой. Платья висели на рельсе под потолком, между шубами и пальто. Виктор прошёл вдоль рельса, трогая ткань. Шерсть и крепдешин, потом полиэстер. Шёлк, но с разрывом по шву. Тафта, жёсткая, стояла колом.
— Вам помочь?
Продавщица вышла из-за стойки. Ей было лет шестьдесят, невысокая, полная, в очках на цепочке и кофте крупной вязки. Виктор видел её в декабре. Она тогда спросила, на кого платье, и он сказал: для жены.
— Я ищу свадебное, — сказал Виктор. — Натуральная ткань, шестидесятые-семидесятые. Размер сорок четыре, сорок шесть.
— Свадебных у нас сейчас нет. Было одно, продали на той неделе. Но у меня есть вечернее, кремовое, с кружевом. Подойдёт?
— Можно посмотреть.
Продавщица ушла в подсобку и вернулась с платьем на деревянных плечиках. Платье было кремовое и длинное, приталенное, с кружевной вставкой на груди и круглым вырезом. Рукава три четверти. Подол до щиколотки, прямой, без оборок. Ткань Виктор определил сразу: креп-жоржет, плотный, с лёгким блеском. Ленинградская фабрика, конец шестидесятых или начало семидесятых. Кружево хлопковое, пришито вручную, стежок мелкий и ровный.
Виктор взял платье за плечики и поднёс к свету. Ткань не просвечивала. Цвет был тёплый, кремовый, как сливки в стеклянной бутылке, которые мать покупала в молочном на Большом проспекте. Никаких пятен, никаких затяжек. Только на левом рукаве, у манжеты, была маленькая штопка, аккуратная, нитка в тон.
— Чьё? — спросил Виктор.
Продавщица сняла очки, протёрла стекло кофтой и надела обратно.
— Привезли из квартиры на Фонтанке. Женщина умерла в ноябре, наследники продали всё разом. Там ещё сервиз был и швейная машинка, «Подольск», пятьдесят третий год. Машинку забрали в первый день.
Виктор повернул платье. На спине молния, металлическая, медного цвета. Работает. Он потрогал кружево на груди. Хлопок, мягкий от стирок. Кто-то стирал это платье много раз и вешал сушить на верёвке, во дворе-колодце, среди простыней и наволочек. Виктор увидел это так ясно, как будто стоял во дворе и смотрел.
— Сколько?
— Четыре тысячи восемьсот.
Виктор кивнул. Цена была справедливой. За креп-жоржет шестидесятых в хорошем состоянии можно было просить и больше.
— Знаете, — сказала продавщица, складывая платье в пакет, — женщина, которая его носила, судя по всему, надевала его один раз. На свадьбу. В семидесятые, знаете, не покупали белое, покупали кремовое. Белое считалось слишком ярким. Последняя невеста, счастливая была.
— Почему вы думаете, что счастливая?
— Платье хранили пятьдесят лет. Несчастливое выбросили бы.
Виктор достал кошелёк. Заплатил пятью тысячными, получил двести сдачи. Продавщица положила платье в бумажный пакет с надписью «Вчера» и протянула ему.
— Жене?
— Да.
— Повезло ей.
Виктор взял пакет и вышел. На Разъезжей было тихо, машин мало. Он повернул налево, дошёл до Пяти углов и пошёл по Загородному к Владимирской. Оттуда свернул на Невский.
Снег начался на углу Невского и Литейного, мелкий и сухой. Виктор шёл по правой стороне, мимо Дома книги и Казанского, через канал. Пакет он нёс в левой руке, прижимая к себе. Креп-жоржет весил мало, пакет был лёгкий, но Виктор держал его так, будто внутри что-то хрупкое.
У Аничкова моста он остановился и посмотрел на Фонтанку. Лёд стоял серый, с трещинами. Фонари горели жёлтым. На мосту стояла пара и фотографировалась на телефон, и девушка смеялась, запрокинув голову.
Виктор посмотрел на неё. Волосы короткие, рыжие. Смех громкий. Не подходит.
Он перешёл мост и пошёл дальше, к Садовой, в мастерскую. Платье нужно было отпарить и повесить в шкаф, рядом с двумя другими. Третье место на рельсе было свободно. Теперь оно займётся.
Снег падал ровно, без ветра, и ложился на пакет белыми крупинками. Виктор не стряхивал их. Ему нравилось, как снег ложится на бумагу.
Глава 20
Начало