САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ПЯТНИЦА, 2 ФЕВРАЛЯ 2024 ГОДА
Бабушке Анна звонила по пятницам в семь вечера. Не потому что договорились, а потому что бабушка в семь садилась пить чай и ложила телефон на стол, рядом с сахарницей. В остальное время телефон лежал на комоде в прихожей, и бабушка не слышала его из кухни, а из огорода и подавно.
Телефон был кнопочный, «Нокиа», чёрный, купленный в две тысячи одиннадцатом году в Опочке за тысячу двести рублей. Бабушка заряжала его раз в неделю и говорила, что батарея «вечная», а Анна просто покупает плохие телефоны, раз заряжает каждый день. Спорить было бесполезно.
Анна сидела на кухне, на Кронверкском, в темноте. Свет она не включала, хватало фонаря за окном. Чайник остывал на плите. Она набрала номер, и на третьем гудке бабушка сняла.
— Анюта.
— Привет, бабушка.
— Подожди, я чайник переставлю. — Шорох, стук, звук стула по полу. — Всё. Как ты?
— Нормально. Работаю.
— Работаешь. — Бабушка повторяла слова, как будто взвешивала их на ладони. — Это значит, что плохо, но ты не скажешь.
Анна промолчала. За окном проехал трамвай, и стёкла тихо звякнули. Она потёрла переносицу.
— У меня всё в порядке, бабушка. Катя сдала сессию. Мы виделись на той неделе.
— Катя мне звонила во вторник. Сказала, что ты похудела и что у тебя круги под глазами.
— Катя преувеличивает.
— Катя никогда не преувеличивает. Она не умеет. Это ты умеешь, а она - нет.
Анна улыбнулась. Это было правдой. Катя говорила то, что видела. В детстве это создавало проблемы: «Мама, а почему тётя Лена такая толстая?» В двадцать один год это стало свойством, которое Анна ценила больше всего.
Бабушка отпила чай. Анна слышала, как звякнула ложечка о блюдце. Бабушкино блюдце было фаянсовое, с васильками, из набора, который дедушка привёз из Риги в семьдесят четвёртом. Из набора остались блюдце и молочник. Остальное побилось за пятьдесят лет.
— Ты ешь?
— Ем, бабушка.
— Что ела сегодня?
Анна подумала. Утром кофе. Днём бутерброд с сыром из автомата на Литейном, сыр был в плёнке и пах пластиком. Вечером ничего.
— Суп, — сказала Анна.
— Врёшь.
— Вру.
— Свари кашу. Геркулес, вода, щепотка соли, ложка масла. Пять минут. Даже ты справишься.
— Я сварю.
— Не сваришь, но я сказала.
Они помолчали. Бабушка не боялась пауз, не заполняла их. Она жила одна двадцать два года, с тех пор как дедушка умер в две тысячи втором, и молчание для неё было нормальным состоянием, а не дыркой, которую надо латать словами. Анна унаследовала это. Сергей не унаследовал ничего.
— Бабушка, ты как? Что с печкой?
— Печку перебрал Колин внук в декабре. Дымоход чистый. Дрова есть. Нюра носит молоко. Буяна похоронила в октябре, я тебе говорила.
— Говорила.
— Четырнадцать лет прожил. Для дворняги много. В конце уже не вставал, я его на руках выносила во двор. Колин внук выкопал яму у яблони.
Буян. Анна закрыла глаза. Рыжий, с одним стоячим ухом и одним висячим, лаял почти на всех, кроме бабушки и Ани. Летом две тысячи третьего ему было три года, и он бегал впереди по тропинке к озеру.
Он не подошёл к столу. Лежал у ограды и смотрел.
Анна открыла глаза.
— Бабушка, ты не думала переехать? К маме, или ко мне. Я могу…
— Анюта. Мы это обсуждали.
— Я знаю.
— Я родилась в этом доме, и я в нём умру. Переезжать некуда. Здесь Коля, здесь яблоня, здесь Буян. Мне восемьдесят два года, я хожу на своих ногах, и мне не нужна Петербургская квартира с лифтом, в котором кто-то вешает колокольчики.
Анна не сказала ей про колокольчик. Она не говорила бабушке ничего про работу уже лет десять. Но бабушка знала. Суть, что Анна занимается людьми, от которых нормальный человек бежит. Бабушка это приняла давно, как принимают плохую погоду: не одобряя, но без споров.
— Летом приеду, — сказала Анна.
— Приезжай. Привози Катю. Я ей варенья наварю.
— Привезу.
— Анюта.
— Да?
Бабушка помолчала, и Анна услышала, как она поставила чашку.
— Ты слышишь, кого надо, но не слышишь себя.
Анна сжала телефон. Бабушка говорила это с тех пор, как Анна окончила ординатуру и начала работать с полицией. Раз в полгода, не чаще, не реже. Всегда одними и теми же словами.
— Я себя слышу, бабушка.
— Нет. Если бы слышала, ела бы суп, а не врала мне про суп.
Анна не нашла, что ответить. За окном фонарь мигнул и погас. Через секунду загорелся снова.
— Ладно, — сказала бабушка. — Я тебя люблю. Звони в пятницу.
— В пятницу.
— И последнее. — Бабушка кашлянула. — Ты сейчас у кого на расстрелке?
Это была их старая шутка. Бабушка так называла дела, которые Анна вела, ещё когда Анна работала в Бехтеревке и составляла заключения для суда. «У кого на расстрелке» означало «кто тот человек, из-за которого ты не спишь». Бабушка не знала, как точно называется работа профайлера, и не хотела знать. Ей хватало «расстрелки».
Анна посмотрела на блокнот, лежавший на столе. Закрытый, обложкой вверх, золотые буквы «Notes».
— У одного тихого человека, — сказала она. — Который думает, что любит.
Бабушка помолчала.
— Спокойной ночи, Анюта.
— Спокойной ночи.
Анна положила телефон на стол и долго сидела в темноте. Фонарь за окном горел ровно. На плите остывал чайник, которого она так и не включила. В блокноте лежал карандаш, беркутовский, между страницами с профилем.
Он не торопится. Он дома.
Она записала это утром, после совещания с Мишей, на котором обсуждали список реставраторов. Девять мастерских, три проверены, шесть осталось. Миша сказал, что первые три чистые, ничего интересного. Она кивнула и написала в блокноте эту строчку, потому что думала о промежутке. Четырнадцать дней между Мариной и Светой. Теперь десять дней тишины, и тишина продолжалась.
Он где-то был. Ходил на работу, покупал хлеб, здоровался с соседями. Жил. Готовился.
Анна встала, включила свет, поставила чайник. Достала пачку «Геркулеса» из шкафа. Пачка была начата в ноябре, овсянка пахла картоном.
Она сварила кашу. Съела половину, стоя у плиты. Вымыла кастрюлю и легла спать в одиннадцать, не раздеваясь, поверх одеяла.
Ночью ей приснилось поле и тропинка через сухую траву, и рыжий пёс, который бежал рядом, у левой ноги.
Глава 17:
Начало: