САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ПОНЕДЕЛЬНИК, 5 ФЕВРАЛЯ 2024 ГОДА
Записку Виктор нашёл в ящике верстака, когда искал скобу для рамки. Она лежала под пачкой наждачной бумаги, сложенная вчетверо, на листе из тетради в клетку. Он не помнил, как она попала сюда. В квартире на Декабристов хранить её было нельзя, видимо, поэтому.
Виктор развернул листок. Почерк Лены, мелкий и круглый, с наклоном вправо. Она всегда писала шариковой ручкой, синей, и нажимала сильно, так что буквы продавливались на обороте.
Витя. Я уезжаю к маме в Тихвин. Не звони. Не приходи. Я не вернусь. Ты душишь меня своей любовью, и я больше не могу. Прости. Лена.
Он перечитал. Буквы на сгибах почти стёрлись, бумага пожелтела. Восемь лет. Записка была от апреля шестнадцатого года, от двенадцатого числа, пятницы. Он помнил пятницу, потому что в тот день принёс ей тюльпаны. Жёлтые, семь штук, с рынка на Сытнинской, по сорок рублей за штуку. Лена любила жёлтые.
Он вернулся с тюльпанами в шесть вечера, а квартира была пустой. Её вещей не осталось. Ни платьев в шкафу, ни щётки в ванной. Даже чашку забрала. Она забрала даже подушку, свою, на которой спала, ортопедическую, купленную в «Ленте» за две тысячи четыреста рублей.
Записка лежала на кухонном столе, придавленная солонкой.
Виктор поставил тюльпаны в вазу и налил воды. Сел на табуретку и прочитал записку. Потом прочитал ещё раз. Потом убрал в карман рубашки и не доставал три дня.
Он не звонил и не ездил в Тихвин. Лена просила не звонить, и он не звонил, потому что уважал её просьбы. Он уважал их с того дня, как они познакомились в антикварной лавке на Владимирском, в октябре двенадцатого. Она продавала настольную лампу с зелёным абажуром, он покупал. Она улыбалась тихо, прикрыв рот ладонью.
Они расписались через четыре месяца, в феврале тринадцатого, в ЗАГСе на Фурштатской. Свидетелей не было. Лена надела бежевое платье, простое, до колен. Виктор купил кольца в ювелирном на Невском, 999-й пробы, с гравировкой «Навсегда». Лена сказала, что гравировка красивая.
Первый год был тихий. Виктор работал в мастерской, Лена в лавке. Вечером он приходил домой, она варила суп или жарила картошку, они ужинали, пили чай из двух одинаковых чашек с розами - Ломоносовский завод, семидесятые, его подарок. Виктор мыл посуду, Лена читала. Иногда они смотрели кино на ноутбуке, старые советские фильмы, Лена любила «Москва слезам не верит», а Виктор предпочитал «Иронию судьбы», но соглашался на всё.
Он покупал ей цветы каждую пятницу. Готовил завтрак в субботу. Вешал её куртку на крючок, когда она приходила с работы. Раскладывал её тапки у двери. Перед сном ставил стакан воды на её тумбочку, потому что она просыпалась ночью и хотела пить.
Лена благодарила. Потом перестала.
На второй год она начала задерживаться на работе. Лавка закрывалась в семь, но Лена приходила в девять, иногда в десять. Виктор ждал. Разогревал ужин, вешал куртку и ставил воду. Когда она входила, он спрашивал, как прошёл день. Она отвечала коротко.
На третий год Лена перестала ужинать дома. Она ела на работе, говорила, что хозяин лавки заказывает пиццу. Виктор ужинал один и ставил ей чай на стол, накрытый блюдцем, чтобы не остывал. Она приходила, видела чай, говорила «спасибо» и уносила чашку в комнату, а дверь закрывала.
Виктор не спрашивал, что случилось. Он продолжал покупать тюльпаны, продолжал ставить воду и раскладывал тапки.
Потом она ушла.
Виктор сложил записку и положил обратно в ящик. Постоял. Мастерская была тёмной, он работал при верхнем свете и настольной лампе, и тени от инструментов лежали на стене длинными полосами. Зеркало стояло на мольберте, уже отреставрированное, орех светился мягко.
Он понимал, что она имела в виду. Она имела в виду, что его забота была невыносимой. Что стакан воды каждую ночь, тапки у двери и тюльпаны по пятницам были не любовью, а давлением, которое не прекращается. Что она задыхалась от этого, как задыхаются от запаха, который сначала приятен, а потом забивает лёгкие.
Он понимал. Он обдумывал это семь лет.
Его ошибка была в том, что он отдавал всё одному человеку. Лена не справилась, потому что была одна. Ей не хватило места.
Если бы их было больше.
Мысль пришла не сразу. Она появлялась кусками, как реставрация. Сначала форма, потом цвет. Виктор не торопил её. Он жил один с шестнадцатого по двадцать третий год, работал, ходил в магазин за «Нескафе» и хлебом, платил за квартиру переводом на карту хозяйке, которая жила в Москве и ни разу не приехала.
Голубую чашку он купил в «Ашане» в ноябре двадцать третьего. Поставил на полку рядом с коричневой. Она стояла месяц, и никто из неё не пил. Но она стояла правильно.
Платье он нашёл на «Удельной» в декабре. Белое, с пуговицами на спине, шестьдесят второй год. Оно пахло нафталином и чужим шкафом. Виктор отпарил его дома утюгом, повесил в шкаф и закрыл дверцу.
Кольцо он заказал у мастера на Дыбенко. Тот спросил, сколько штук. Виктор сказал: семь. Мастер посмотрел с интересом, но ничего не спросил. Виктор заплатил наличными и унёс их в бумажном пакете.
Гравировку он сделал сам, тонкой иглой, вечером за верстаком. «Навсегда. В. Л.» Буквы получились мелкие и ровные. Мать научила его работать иглой по металлу, когда ему было четырнадцать.
Виктор закрыл ящик верстака. Достал записку снова, посмотрел на неё. Мелкий круглый почерк, синяя ручка, продавленные буквы. Ты душишь меня своей любовью. Восемь лет он хранил эту фразу, как хранят квитанцию на вещь, за которую переплатили.
Он порвал записку пополам, потом ещё пополам. Бросил клочки в мусорное жестяное ведро у двери, с педалью. Клочки легли на опилки и обрезки шкурки.
Лена была права в одном. Его любовь была тяжёлой. Но ошибка была не в любви. Ошибка была в том, что Лена могла уйти.
Следующая не уйдёт.
Виктор выключил лампу, снял фартук и повесил его на гвоздь у двери. Протёр верстак тряпкой. Проверил, закрыт ли кран. Поднялся по ступенькам, запер дверь на два оборота.
На улице было минус двенадцать и ветрено. Садовая пустая, фонари жёлтые. Виктор застегнул пальто, поднял воротник и пошёл на Декабристов. По дороге зашёл в «Ткани на Садовой», маленький магазин между аптекой и пекарней, работавший до девяти. Купил два метра белого крепдешина, тысячу четыреста за метр. Продавщица спросила, на что. Виктор сказал: на шторы.
Глава 18:
Начало: