Бруно Вебер не торопился. Охотник, настоящий охотник, никогда не бежит за добычей сломя голову. Он ждёт. Изучает следы. Запоминает повадки. А потом наносит удар — один, точный, смертельный. Именно так Вебер брал партизан в Югославии, в Греции, под Ленинградом. Ни одна добыча не уходила от него живой. Никогда.
Теперь его целью была женщина. Вдова. Та самая, что убила Фогеля и взорвала бронепоезд. Вебер читал донесения и улыбался. Он любил сложные задачи. Особенно когда жертва считает себя охотником.
— Зверь всегда бежит по ветру, — сказал он своему адъютанту, обершарфюреру Мюллеру, молодому, с лицом, испорченным прыщами. — Эта женщина думает, что она волчица. Но волчицы бегут к логову. А логово мы найдём. Собаки помогут.
Овчарки — три штуки, чёрные, с умными злыми глазами — рвались с поводков. Они уже взяли след.
— Фас, — тихо сказал Вебер. И отпустил поводок.
***
Маруся вела отряд на север вторые сутки без сна. Ноги гудели, спина болела, веки слипались. Но останавливаться нельзя — собаки идут по следу, Вебер не отстаёт.
Она потеряла троих за эти дни. Отстали, заблудились в метели, попали в лапы к немцам. Слышала крики — короткие, обрывающиеся на полуслове. Вечером одним стало меньше.
— Маруся, — сказал Веня, поравнявшись с ней. — Надо передохнуть. Люди валятся.
— Нельзя, — отрезала она.
— Они умрут.
— Они умрут, если мы остановимся. Вебер не спит. Он ждёт, когда мы устанем.
Веня хотел возразить, но посмотрел на неё — и замолчал. Лицо Маруси за эти дни превратилось в маску. Глаза провалились, губы потрескались, щёки впали. Но взгляд оставался прежним — колючим, холодным, мёртвым.
— Ты сама умрёшь, — сказал он тихо.
— Может быть, — ответила Маруся. — Но не сегодня.
Она приказала развести костры — вопреки всем правилам маскировки. На этот раз — специально. Показать Веберу, что они не боятся. Или показать, что они уже сдались? Никто не понял её замысла.
А замысел был прост: ложный след. Пока Вебер будет идти на огни, основная часть отряда уйдёт по замёрзшему руслу ручья — там собаки теряют запах. А Маруся останется с горсткой добровольцев, чтобы принять бой.
— Ты сошла с ума, — сказал Демьяныч, когда услышал план. — Остаться вдвоём против Вебера? Это самоубийство.
— Не вдвоём. Впятером. Ты, я, Веня, Костя, Мишка. Остальные уходят с Кузьмой. Он бывалый, доведёт.
— А если нет?
— Тогда мы все умрём, — спокойно ответила Маруся. — Но потомки запомнят, что мы не сдались. Идёт?
Демьяныч выругался, но остался. Кузьма — пожилой, повёл отряд на север, в снежную крупу, исчезая между сосен. Через час их следы заметёт пурга.
А Маруся и её пятёрка затаились у старого скирда — стога, не сожжённого немцами, торчащего посреди поля как намёк на прежнюю жизнь.
— Ждём, — сказала она. — Заряжайте. Патронов мало, так что стрелять только наверняка.
Веня лёг рядом, положил автомат на сено. Руки дрожали.
— Ты боишься? — спросила Маруся.
— А ты нет?
— Я уже всё перебоялась, — сказала она. — Теперь только злость осталась.
Веня посмотрел на её профиль — острый, как лезвие. И вдруг понял, что влюблён. По-настоящему, впервые в жизни. В ту, которая никогда не ответит. В ту, чьё сердце похоронено вместе с другим.
— Марусь, — сказал он. — А если мы выживем?
— Если выживем — поглядим, — ответила она, не оборачиваясь. — Не сейчас, Веня. Не сейчас.
***
Вебер пришёл на закате.
Он появился из леса бесшумно, как привидение. Чёрный мундир, фуражка с мёртвой головой, овчарка на поводке. За ним — двадцать эсэсовцев, цепью, с автоматами наизготовку. Увидел скирд, огни костров — потухших уже, дымящихся.
— Они здесь, — сказал он собаке. — Чуешь?
Овчарка зарычала, уткнулась мордой в сторону скирда.
— Ах, глупые, — усмехнулся Вебер. — Прятаться в стоге — это как звонить в колокол. Но ничего. Мы их выкурим.
Он поднял руку. Эсэсовцы замерли.
— Огонь.
И скирд вспыхнул.
Маруся не ждала этого. Она думала, немцы пойдут вперёд, на штурм. А они просто подожгли убежище, как крыс в норе. Сено занялось вмиг — огонь побежал по соломе, дым ударил в глаза, в лёгкие.
— Наружу! — крикнула она. — Все наружу, живо!
Они выскочили из горящего скирда — пятеро, кашляющих, стреляющих на бегу. Немцы открыли огонь из автоматов. Костя упал первым — пуля попала в голову, он даже не вскрикнул. Мишка следом — в спину, растянулся в снегу и затих.
— К оврагу! — заорал Демьяныч, отстреливаясь из пулемёта. — Бегом!
Они побежали. Веня схватился за плечо, кровь текла сквозь пальцы.
— Веня!
— Царапина, — крикнул он. — Беги!
Овраг был в ста метрах. Вебер кричал что-то по-немецки, эсэсовцы перестроились, заходили с флангов. Овчарка рванула вперёд, прыгнула на Демьяныча, вцепилась в руку. Старый пулемётчик взвыл — и заколол собаку ножом, прямо в сердце.
— Туда им, туда! — орал он, поливая из пулемёта. — Идите, я прикрою!
— Демьяныч! — закричала Маруся.
— Иди, сказал! — рявкнул он. — Я своё отжил. Ты нужна!
Она побежала. Следом — Веня, прижимая раненое плечо.
В овраге Маруся обернулась. Демьяныч стоял на колене, стрелял короткими очередями, сдерживая немцев. Потом кончились патроны. Он выхватил гранату — последнюю — и, не вставая, дернул кольцо.
— За Андрея! — крикнул он.
Взрыв разметал эсэсовцев. Демьяныча разорвало на куски — но он унёс с собой шестерых немцев.
Маруся упала на колени в снег. Просто смотрела на то место, где только что был старый солдат, который называл её «дочка». И молчала.
— Маруся, — позвал Веня. — Надо идти. Они скоро очухаются.
— Иди, — сказала она. — Я догоню.
— Не оставлю я тебя...
— Я сказала — иди!
Веня не ушёл. Сел рядом, обнял её за плечи здоровой рукой. Она не отстранилась — не было сил.
— Он любил тебя, — сказал Веня. — По-отечески.
— Я знаю, — ответила Маруся. — И я не смогла его спасти. Как Андрея. Как Корнеева. Как всех.
— Ты не бог, — сказал Веня. — Ты просто человек.
— Человек, который принёс смерть. Всем, кто рядом.
Она поднялась, отряхнула снег. В глазах — уже не лёд, а что-то другое. Усталость. Бесконечная, как эта зима.
— Пойдём, — сказала она. — Надо найти отряд.
***
Вебер не преследовал. Он потерял шесть человек и лучшую собаку. Стоял над трупами своих солдат и курил. Мюллер, весь в саже и крови, обрабатывал оцарапанную щёку.
— Они ушли, герр оберштурмфюрер, — сказал он. — В овраг. Собаки след потеряли.
— Знаю, — ответил Вебер. Он бросил окурок в снег, раздавил каблуком. — Ничего. Вдова поймёт, что от неё не уйти. Я поставлю ловушки. Она сама придёт.
— Откуда уверенность?
Вебер посмотрел на Мюллера холодно, без интереса.
— Потому что у неё больше нет ничего, кроме мести. А месть — это зависимость. Как героин. Сначала даёт силы. Потом отнимает разум. Она сделает ошибку. Все делают.
Он развернулся и пошёл к лесу, где ждали машины. Мюллер потрусил следом.
— Что будем делать с деревнями? — спросил он.
— Жечь, — коротко ответил Вебер. — Все, которые помогали партизанам. И которые не помогали — тоже. Чтобы знали, что такое война.
Он сел в штабной автомобиль, захлопнул дверцу. Улыбнулся.
— Охота продолжается, фрау Волчица, — прошептал он. — И я всегда беру свою добычу.
***
Отряд Кузьмы они нашли на рассвете. Тридцать восемь человек, замёрзших, голодных, но живых. Кузьма зарыл землянки в новом месте — на склоне холма, откуда видно всё вокруг. Увидел Марусю, кивнул.
— Жива. Хорошо. А где Демьяныч?
— Погиб, — сказала Маруся. — Прикрывал нас.
Кузьма помолчал, снял шапку.
— Царство ему небесное. Хороший был солдат. И человек.
Он помолчал, потом добавил:
— Там ещё новость. Нехорошая. Мы поймали одного. Из полицаев. Говорит, Вебер собирает облаву. И есть у него план — взять не нас, а наших родных. Матерей, жён, детей. Держать в Прокудино как заложников. Чтобы мы сдались сами.
Маруся закрыла глаза. Мать. Анна Степановна — седая, с крестиком на груди, последний раз видела её в подвале, когда Никита… когда всё случилось. Она выжила тогда. Выжила ли сейчас?
— Где она? — спросила Маруся. — Где мать Андрея?
— В Прокудино, — ответил Кузьма. — Под арестом. Вебер держит её в комендатуре. Как приманку.
Маруся прислонилась к дереву. Земля уходила из-под ног.
— Сука, — прошептала она. — Какая же ты сука, Вебер.
Он знал. Знал всё. Знал, что Маруся не бросит мать человека, которого любила. Знал, что она придёт. И подготовил западню.
— Мы не пойдём, — сказал Веня, услышав новость. — Это ловушка.
— Я пойду, — ответила Маруся. — Одна.
— Тогда я с тобой.
— Нет, Веня. Ты нужен отряду. Ты — грамотный, молодой. Ты поведёшь людей к железной дороге, там наши.
— Ты не вернёшься, — сказал Веня. Голос его дрогнул.
— Может быть. А может, и вернусь.
Она сняла автомат Андрея, протянула Вене.
— Возьми. Он приносит удачу.
Веня не взял. Сжал её руку, сжимающую приклад.
— Я не возьму, потому что ты вернёшься. И сама мне его отдашь. Поняла?
Маруся посмотрела на него долгим взглядом. И вдруг — впервые за много недель — улыбнулась. Не той ледяной улыбкой, которой улыбалась смерти. А настоящей, живой, той, что осталась с довоенных времён.
— Хороший ты парень, Венька, — сказала она. — Жалко, что поздно встретились.
— Почему поздно?
— Потому что я уже не та, — ответила Маруся. — Сердце моё осталось на липе, вместе с Андреем. А без сердца человека не любят. Только жалеют.
Она повернулась и пошла. На юг. В сторону Прокудино. В сторону Вебера. В сторону смерти, которая ждала её — или она ждала смерть.
Веня смотрел вслед, кусая губы до крови.
— Проклятая война, — прошептал он. — Проклятая.
А снег всё падал и падал, заметая последние следы Маруси Беловой — той, что была связисткой, стала вдовой, а теперь шла на верную смерть, чтобы спасти ту, которую не успела спасти раньше.
Мать Андрея.
Над лесом вставало солнце — красное, холодное, равнодушное.
Война не кончилась. Она только начиналась — для тех, кто ещё не понял, что самое страшное впереди.
***
Прокудино встретило Марусю запахом гари и тишиной. Снег на улицах истоптан солдатскими сапогами, заборы повалены, на центральной площади чернеют свежие столбы с петлями — никого не повесили ещё, но приготовили. Для кого? Для неё. Или для тех, кого она не успеет спасти.
Она шла через огороды, перелезая через плетни, пригибаясь под каждым окном. Автомат Андрея остался у Вени, с собой — только финка, два тротиловых заряда и пистолет ТТ, отобранный у убитого эсэсовца. Маловато против роты карателей. Но ей и не нужна была армия. Ей нужна была минута. Окно. Или дверь. Один шанс.
Комендатура стояла на том же месте — в бывшем доме председателя колхоза, только теперь его обнесли колючей проволокой и выставили пулемётные гнёзда. Маруся залегла в сугробе напротив, разглядывая вход. Четыре часовых у ворот, двое на крыльце, пулемётчик на крыше — тот самый чердак, где она убила снайпера, теперь превращён в огневую точку.
— Прямо не пройти, — прошептала она. — Только через подвал.
Подвал имел отдельный вход — с задней стороны дома, где раньше хранился уголь. Если Анна Степановна там — а Вебер, скорее всего, держит её именно в подвале, как самую ценную приманку, — то можно попробовать войти через угольный лаз.
Она поползла вдоль забора, цепляясь пальцами за мёрзлую землю. Снег скрипел под локтями — каждый звук казался выстрелом. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Страх умер. На его месте поселилось странное, почти наркотическое спокойствие.
«Я уже мёртвая», — сказала она себе. — «С того самого дня, как повесили Андрея. Всё, что будет дальше — просто агония. Но я успею сделать то, зачем пришла».
***
Подвальный лаз был завален досками. Маруся разгребла их руками — обломки гвоздей впились в ладони, но боли она не почувствовала. Пролезла в чёрную дыру, упала на угольную крошку, замерла. Сверху — шаги. Голоса. Говорят по-немецки, смеются. Кто-то ругается — не поняла, из-за чего.
Она вытащила пистолет, сняла с предохранителя. По стене — на ощупь. В подвале пахло сыростью, мышами и… знакомым запахом. Ладаном? Анна Степановна всегда носила с собой маленькую иконку, подаренную ещё до войны. Маруся узнала бы этот запах из тысячи.
—Эй, — позвала она шёпотом. — Тётя Аня. Вы здесь?
Тишина. Потом шорох, всхлип.
— Господи, — раздалось из темноты. — Маруся? Ты? Живая?
— Живая, — сказала Маруся. Она подползла к углу, где в слабом свете щели виднелся силуэт. — Я за вами. Пойдёмте.
Анна Степановна сидела на соломе, в одной рваной телогрейке, без шапки, лицо в ссадинах. Увидела Марусю, заплакала.
— Зачем пришла? Зачем? Они ждут тебя. Собаки их чуют. Тысяча их там, наверху.
— Пусть, — сказала Маруся. — Пойдёмте. Я вас выведу.
— Не выведешь, детка, — покачала головой Анна Степановна. — Я старая, больная. Только задержу. Иди одна. Спасай себя.
— Нет, — отрезала Маруся. — Я не оставлю вас. Андрей не простил бы.
При имени сына старуха вздрогнула, сжалась в комок.
— Андрюша… сыночек мой… — забормотала она. — Никита… зачем ты, Никита? Зачем?
— Тётя Аня, сосредоточьтесь, — Маруся взяла её за плечи, заглянула в глаза. — Мы выйдем через угольный лаз. Там — огороды, потом овраг, потом лес. В лесу отряд, вас подберут.
— А ты?
— Я… я задержу. У меня есть гранаты.
Анна Степановна поняла всё. Она была матерью солдата, вдовой красноармейца, прожившей две войны. Смерть смотрела ей в лицо не раз.
— Не надо, дочка, — сказала она тихо. — Не надо себя губить. Живи. Андрей за тебя там, на небесах, молится. Знаю, чувствую.
— Я уже не живу, — ответила Маруся. — Я просто дыхание. А вы — его мать. Вы должны жить.
Она подхватила старуху под руку, поволокла к лазу. Анна Степановна ойкала, но не сопротивлялась — поняла, что спорить бесполезно. Эта девчонка с мёртвыми глазами решила всё за себя. И за неё.
— Ползите, — скомандовала Маруся. — Я за вами.
Они выползли в снег. Сзади — комендатура, спереди — огороды, за ними — спасение. Уже светало. Прокудино просыпалось, скрипели двери, где-то залаяла собака.
И тут завыла сирена.
— Ахтунг! Ахтунг! — заорали из репродуктора. — Партизаны в деревне! Alle raus!
— Бегите! — крикнула Маруся и толкнула Анну Степановну в сторону оврага. — Бегите, не оглядывайтесь!
Сама встала во весь рост, повернулась лицом к комендатуре. Выстрелила из пистолета — раз, другой, третий. Привлекая внимание. Давая знать: я здесь. Я та, кого вы ждали. Идите за мной.
Они пошли. Солдаты высыпали из ворот, из домов, из подворотен. Увидели женщину с пистолетом — маленькую, худую, в драном полушубке, с растрёпанными русыми волосами. И бросились к ней, как псы на зайца.
Маруся побежала. Не в сторону оврага — а в другую, к церкви, к старому кладбищу, к пустырю, где не было домов, где не могли спрятаться мирные. Туда, где никто, кроме неё, не погибнет.
Пули свистели над ухом, выбивали щепки из крестов. Она бежала, не чувствуя ног, не дыша. Впереди — полуразрушенная колокольня. Туда. Там — узкая лестница, там — последний бой.
На колокольню вела железная винтовая лестница, вся в ржавчине. Маруся взлетела по ней, как белка. Наверху — колокола, пыль, паутина и маленькое окошко, откуда видна вся деревня. Она прижалась к стене, перевела дух.
— Ну, Вебер, — прошептала. — Давай. Пришёл твой час.
Он не заставил себя ждать.
Бруно Вебер вошёл во двор церкви с пистолетом в руке, без свиты — один. Поднял голову, посмотрел на колокольню, улыбнулся.
— Фрау Белова, — сказал он громко по-русски. — Спускайтесь. Вы окружены.
— Окружена? — крикнула Маруся. — Вас тут как собак нерезаных, а я одна. Это вы окружены. Мной.
Вебер усмехнулся.
— Храбро. Я ценю храбрость. Но она не спасёт вас. Убьют ведь. И мать вашего мужа тоже. Мы найдём её. Собаки возьмут след.
— Не найдёте, — ответила Маруся. — Она уже в лесу. А вы — здесь. И я здесь. И больше никого.
Она высунулась из окна, выстрелила. Вебер уклонился — пуля прошла в сантиметре от уха.
— Зря, — сказал он. — Я хотел предложить вам сделку.
— Мне от тебя ничего не нужно, кроме твоей смерти.
— А матери вашего мужа? — Вебер спрятался за стеной церкви, но голос звучал чётко. — Может, я передумаю её искать? Может, прикажу — и её отпустят?
Маруся замолчала. Смертельная ловушка. Если она согласится — Вебер её обманет. Если откажется — Анна Степановна погибнет. Выбора нет.
— Ложь, — сказала она. — Ты всё равно её убьёшь.
— Вы правы, — легко согласился Вебер. — Но ведь и вы меня убьёте, если сможете. Такова война, фрау Белова. Жестокая игра без правил.
Он дал знак. Эсэсовцы бросились к церкви, взбегали по лестнице. Маруся метнула одну гранату — вниз, в гущу. Взрыв, крики, обрывки тел. Вторая граната — в окно, во двор. Ещё один взрыв, ещё один вопль.
Патроны в пистолете кончались. Маруся пересчитала: три. Три пули на шесть человек, ломящихся вверх. И финка.
— Андрей, — прошептала она. — Прими меня. Я устала.
Дверь на колокольню слетела с петель. Первый эсэсовец — молодой, напуганный — влетел внутрь, вскинул автомат. Маруся выстрелила ему в лицо. Он упал, увлекая за собой второго. Третий заколебался — и получил пулю в горло.
Последний патрон. А на лестнице — ещё трое.
Маруся выбросила пустой пистолет, выхватила финку. Встала спиной к колоколам, лицом к двери.
— Иди сюда, гад, — сказала она.
Четвёртый эсэсовец вошёл осторожно, пригибаясь. Она прыгнула — кошка, фурия, смерть — вонзила нож в шею, вырвала, полоснула по лицу. Он заорал, схватился за горло, упал.
Осталось двое. Они не лезли — стреляли из-за угла, наугад. Одна пуля попала Марусе в бок — горячей иглой, не больно, а страшно жарко. Она привалилась к стене, зажимая рану рукой. Кровь текла по пальцам, капала на доски.
— Выходи! — крикнул кто-то по-немецки.
Маруся усмехнулась.
— Идите сюда. Сами.
И тогда на лестнице послышались новые шаги — тяжёлые, уверенные. В проёме появился Вебер. С автоматом, но не поднятым. С интересом, как смотрят на редкого зверя.
— Живы, фрау Белова. Удивительно.
— Едва, — ответила Маруся. — Но ты тоже жив. Это нечестно.
Она собрала последние силы — рванула вперёд. Нож занесён, лицо искажено ненавистью. Вебер выстрелил — один раз, коротко, профессионально.
Пуля вошла в живот, чуть выше того места, где уже горела рана. Маруся упала на колени, выронила нож. Посмотрела в глаза Веберу — спокойно, без страха.
— Ты… победил… — выдохнула она. — Но не надолго.
— Что вы имеете в виду? — наклонился Вебер.
— Граната… — прошептала Маруся и разжала кулак.
Кольцо было выдернуто. Третья граната, спрятанная под полушубком, лежала на её груди, прижатая ладонью.
Вебер побелел. Попытался отскочить, но поздно.
Маруся закрыла глаза и улыбнулась.
«Андрей, — сказала она мысленно. — Я иду».
***
Эпилог
Взрыв разнёс колокольню на куски. Колокола упали, похоронив под собой Вебера, двух эсэсовцев и тело Маруси. Опознать её не мог никто .
Анна Степановна слышала взрыв из леса. Упала на снег, заплакала.
— Господи, прими её душу, — прошептала она. — Она была ангелом. Ангелом мщения. Но всё же ангелом.
Веня нашёл старуху через два часа. Он шёл по следу, зная, что Маруся не вернётся. И всё равно надеялся. Когда увидел одну Анну Степановну — заплакал. Сначала тихо, потом навзрыд, уткнувшись лицом в варежку.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что не успел.
— Не тебе просить прощения, сынок, — сказала Анна Степановна, погладила его по голове. — Ей теперь легко. Она там, с Андреем. А нам — жить. И помнить.
Отряд имени Чапаева ушёл на север, к железной дороге. Веня принял командование — молодой, злой, с перевязанным плечом и автоматом Андрея на груди.
Весной, когда снег сошёл, он вернулся на пепелище колокольни. Похоронил то, что осталось от Маруси, под старой липой — той самой, на которой казнили Андрея. И написал на дощечке углём:
«Маруся. 1923–1944. Она отомстила за любовь и умерла».
Рядом пристроил вторую могилу — Андрея. И третью — Никиты, в стороне, почти за оградой.
— Вы братья, — сказал Веня. — Но один предал, другой простил. А она любила. Пусть земля вам будет пухом. Всем троим. По-разному, но пухом.
Он ушёл на закате, в сторону линии фронта. Сзади остались три холмика и старая липа с обрубленной веткой, на которой больше никто никогда никого не вешал.
Война продолжалась. Но в этом маленьком уголке леса наступил покой.
---
Конец.