Дарья Десса. Авторские рассказы
Сердце тундры
Спор наш вспыхнул, как это часто бывает в редакции, совершенно неожиданно, из ничего. Мы сидели в переговорной, которую между собой называли «аквариумом» за стеклянные стены, и ждали верстки очередного номера журнала «Северный слог». За окном моросил противный ноябрьский дождь, размывая огни города в желто-серую кашу. В комнате пахло остывшим кофе, бумагой и тем особенным напряжением, какое бывает, когда дедлайн подкрался незаметно, а материал еще сырой.
Мы – это я, Маша, арт-обозреватель, всегда готовая броситься на амбразуру чужого равнодушия; Игорь, наш технический редактор, циник и материалист до мозга костей, принципиально не признающий ничего, что нельзя измерить линейкой или взвесить на весах; и Лёва, молодой стажер, у которого на всё было своё «особое» мнение, вычитанное накануне в интернете.
Разговор зашел о новой экспозиции в Музее кочевой культуры. Я восторгалась тем, как тонко кураторы соединили архаичные предметы быта ненцев с современными инсталляциями, показывая непрерывность времени. Лёва слушал меня с видом человека, который знает о мире всё, но вынужден терпеть этот бессмысленный лепет. Наконец, он не выдержал и вставил свою реплику, которая и послужила детонатором.
– Да бросьте вы, Мария, – протянул он, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. – Ну какие тут коды, какая связь? Россия, конечно, многонациональное государство, спору нет. Только культуры у всех народов разные, как параллельные прямые, которые, как известно, никогда не пересекаются. Вот смотрите: есть условный Запад – это мы, русские. Ну, немцы Поволжья, венгры, может, прибалты еще там. Мы – европейцы. Наш культурный базис – это Рим, Афины, Ренессанс, христианство, в конце концов. А всё, что за Уралом и на севере, – это чистой воды Азия. Якуты, чукчи, ненцы – у них другой склад ума, другое мироощущение. Духи, шаманы, вечная мерзлота под ногами. И, как говорил Редьярд Киплинг, «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут». Им друг друга никогда не понять. Сосуществовать мы можем, но говорить о каком-то органичном переплетении – это филологическая иллюзия.
Он произнес это с апломбом, явно рисуясь перед Игорем. Тот криво усмехнулся в бороду и пожал плечами.
– В каждой шутке есть доля шутки, – изрек он. – Может, парень прав. Что мы знаем о тех же ненцах? Анекдоты? Этнографический музей? Мы мыслим в категориях греха и покаяния, а они – в категориях удачной охоты и гнева стихий. Разные операционные системы, примерно как Windows и какая-нибудь узкоспециализированная программа для настройки шаманского бубна.
Меня это задело. Я почувствовала, как внутри закипает праведная злость, смешанная с профессиональным азартом. Перед глазами сразу встали образы: бабушкины рушники, вышитые двуглавыми орлами и диковинными цветами, которые она называла «ляпаками», северные росписи Северной Двины, где на прялках скачут единороги и львы, рожденные вовсе не в африканской саванне, а в воображении архангельского мужика. Это было мое, кровное.
– Спорим, Лёва, на коробку шоколадных конфет ручной работы, – сказала я. – Докажу, что ты глубоко неправ. Что за многие века сосуществования наши культуры настолько тесно переплелись, что уже не разобрать, где заканчивается «русское» и начинается «чужое». Это не два параллельных мира, это единая, живая, дышащая ткань. Я докажу тебе это через одного конкретного человека.
– Валяй, – Лёва лениво повел рукой, изображая королевскую милость. – Только чур без скучных лекций. Бетонные аргументы, факты, имена.
– Имя одно. Анастасия Кашина. Вологда.
Я вышла из редакции в тот вечер с твердым намерением построить мост между мирами, которые Лёва так упрямо разделял. Я была знакома с Настей заочно, видела ее работы в одном частном собрании и была потрясена тем, как глина в ее руках переставала быть просто материалом и становилась сгустком энергии, повествованием о земле и людях. Нужно было лишь достучаться до нее, чтобы она помогла мне выиграть не столько коробку конфет, сколько право на истину.
Настя согласилась на встречу. Я сорвалась в Вологду первым же утренним поездом. Он уносил меня из серой, разлинованной дождями Москвы в белое безмолвие Русского Севера. За окном мелькали хвойные леса, и чем дальше мы забирались на север, тем гуще и выше становились сугробы, а небо приобретало тот пронзительный, перламутровый оттенок, какой бывает только в мороз. Вологда встретила меня куполами Софийского собора, похожими на луковицы, облитые глазурью, хрустом снега под ногами и запахом печного дыма из труб деревянных домов. В этом городе время текло иначе, гуще, оно словно замешивалось на патоке древних традиций.
Мастерская Анастасии находилась в небольшом деревянном особняке с мезонином, неподалеку от Кремля. Раскрыв дверь, я попала в пространство, где всё дышало созиданием. Полки были уставлены керамикой: тут были и крошечные свистульки, и монументальные панно, и изящная посуда. В воздухе висела тончайшая пыльца белой глины, делая пространство похожим на алхимическую лабораторию. Посреди всего этого великолепия за гончарным кругом сидела она – Анастасия.
Это была молодая женщина с тёмными длинными волосами. Лицо у нее было русское, с мягким овалом и серыми глазами, но в разрезе этих глаз, в их глубине, в том, как она чуть медленнее обычного переводила взгляд, чувствовалась другая кровь, другое дыхание. В ней была степенность леса и пронзительность тундрового ветра одновременно. Руки ее, испачканные глиной, жили отдельной жизнью: они мяли, гладили, формировали податливую массу, превращая хаос в космос.
– Здравствуйте, Маша. Я вас ждала, – сказала она, не поднимая глаз. Голос у нее был мягкий, успокаивающий, как течение равнинной реки. Она кивнула на глину: – Посидите, я сейчас закончу. Не могу бросить на середине. Глина этого не прощает. Она как дитя: если оставить, не долепив, обидится и треснет при обжиге.
Я присела на старый венский стул и стала наблюдать. Это был магический процесс. Под ее пальцами рождалась чаша – простая, с толстыми стенками, но в этой простоте было столько достоинства, что дух захватывало. Я заметила на готовом изделии, стоявшем на сушке, странный, динамичный орнамент. Он напоминал языки пламени с женским лицом посередине. Это было ни на что не похоже и в то же время казалось архетипически знакомым.
– Это вязь, – пояснила Настя, закончив форму и тщательно вытирая руки влажной тряпкой. – Вы по телефону говорили про спор. Про Запад и Восток. Да? Мне это знакомо. Я сама – этот спор, давно решенный миром.
Она заварила нам чаю, и мы уселись у окна, за которым кружились редкие снежинки.
– Я часто слышу этот тезис Киплинга, – начала она, обхватив горячую кружку ладонями. – «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут». Но люди забывают концовку этой строфы. А Киплинг ведь написал дальше: «Но нет Востока, и Запада нет, что – племя, родина, род, если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встаёт?» Вот в этом вся соль. В этом «крае Земли» и в том, чтобы встать лицом к лицу. Здесь, на Севере, мы и стоим. Здесь нет деления на «цивилизованное» и «дикое», есть только сила духа и любовь к жизни.
Настя рассказала о своих корнях. Одна часть ее души – русская, вологодская, потомственная, впитавшая кружевные узоры и звон колоколов. А вторая – ненецкая, из бескрайней Канинской тундры. История ее семьи – это история не покорения или ассимиляции, но любви.
– Есть семейное предание, что один мой далёкий предок, русский парень из Мезени, ушел с геологической партией на Север, – говорила она, и лицо ее озарялось внутренним светом. – Заблудился в пурге. Пропал бы, да наткнулся на стойбище. Вы́ходила его молодая ненка. Языка его она не знала, он ее обычаев не ведал. Но тепло, еда, кров – это язык, понятный каждому. Он остался. Не потому что не смог вернуться, а потому что душа его там, в тундре, нашла покой, неведомый ему ранее в суете русского севера. И получилось так, что киплинговское «лицом к лицу» обернулось объятием.
Она показала мне свои руки.
– Посмотрите. Этим рукам тысяча лет, как и этой глине. Русские гончары всегда славились формой. Сдержанной, лаконичной, благородной. Это моя европейская половина. Но душа, которую я вкладываю в роспись, – она из тундры. Там нет лишних деталей. Только линия, только суть. Но эта суть – она не абстрактная азиатчина, как выражается ваш коллега. Это универсальный язык природы.
Анастасия взяла с полки ту самую тарелку, что привлекла мое внимание.
– Вот «Хозяйка огня». Я задумала ее, когда сидела ночью у чума. Моя ненецкая родня до сих пор кочует. Они простые люди, открытые и наивные, как вы верно заметили, готовясь к разговору. Эту открытость я и хочу пронести через всё свое творчество. В тундре огонь – не просто химическая реакция окисления. Это дух. Женский дух. «Ту’ Хада». Хозяйка очага. К ней обращаются за помощью, с ней делятся пищей, ей жалуются на невзгоды. Когда я лепила этот лик, я думала о Богородице – о русском православном образе заступничества. Разве они не об одном? Разве не одна и та же идея материнского милосердия, выраженная разными пластическими языками, живет в душе и русского человека, и ненца?
Я смотрела на тарелку. Из центра, из жерла маленького очага, вырывались спирали пламени. Они извивались, превращаясь в женские волосы. Черты лица были схематичны. Но в этой простоте было величие. Красно-коричневая глина просвечивала сквозь молочную поливу, создавая эффект живого тепла.
– Вы спросите, где тут русское, а где ненецкое? – Настя усмехнулась. – Техника. Вы видите этот филигранный край? Это вологодская «скань». Тончайшая работа, требующая усидчивости, геометрического расчета и точности глаза – наследие европейских ювелиров, перенятое северными мастерами. А эти насечки, похожие на след зверя, – это традиционная ненецкая резьба по кости, перенесенная мной на глину. Техника русская, архаика ненецкая, а смысл – общечеловеческий.
Она замолчала, давая мне впитать сказанное. Я понимала, что именно об этом «синтезе» я и буду рассказывать Лёве. Но Настя еще не закончила.
– Знаете, в чем главная беда тех, кто рассуждает о «разнице менталитетов»? – вдруг спросила она с жаром, поставив кружку на стол. – Они рассуждают о людях, как о музейных экспонатах. А ведь малые народы – это не «прошлое» России, а ее живое настоящее. Не хочу, чтобы ненецкую культуру запирали в резервации и водили туда экскурсии. Я хочу, чтобы она жила в моем городе, в моем доме, в ваших руках.
Она подвела меня к стеллажу, уставленному еще сырыми, необожженными игрушками. Это были фигурки оленей, но каких-то необычных, словно очеловеченных.
– Я провожу здесь бесплатные мастер-классы. Приходят разные люди: дети, служащие, пенсионеры, студенты. Мы лепим. Я рассказываю им легенды о Вороне-творце, о великанах-сихиртя, ушедших под землю, о том, почему нельзя обижать пауков. И знаете, что происходит? Люди, которые никогда не были дальше своего дачного участка, вдруг начинают видеть мир иначе. У них просыпается генетическая память. Это не фантазия. Русский человек ведь тоже долгое время был язычником. Мы все вышли из одного котла – из смеси финно-угорских, славянских и бог знает каких еще племен. Мы лепим солярные знаки и понимаем, что это наше общее солнце.
– Мой коллега Лёва скажет, что это просто мода. Эскапизм. Тяга к экзотике, – возразила я, вспоминая скептическое лицо стажера.
– Пусть так, – Настя не обиделась, а посмотрела на меня с пониманием. – Но когда я смотрю на человека, который, затаив дыхание, впервые проводит резьбу по глиняному черепку, я вижу другое. Он не убегает от реальности, а возвращается к ней. К реальности земли, воды и огня. Я учу их общаться с природой. Глина – живая, помнит все прикосновения. Когда погружаю руки в этот тяжелый ком, слышу голос земли. Это умение доступно и академику, и оленеводу из Ненецкого округа.
Настя взяла в руки готовую, уже прошедшую обжиг кружку. На ней был изображен человек, слитый воедино с деревом. Ноги его уходили корнями в землю, а из плеч росли ветви.
– Моя мечта, – сказала она, проводя пальцем по глазури, – чтобы люди, держа в руках мои вещи, чувствовали. Не просто видели глазами. Глаза видят только цвет и форму. Мне хочется, чтобы они видели сердцем. Чтобы пили чай из этой кружки и ощущали, как корни уходят в землю, а крона – в небо. Это не «русское» и не «ненецкое». Это древо жизни. Иггдрасиль скандинавов и Мировое древо сибирских шаманов – это одно и то же древо. Просто оно росло на разных языках, но кормило одних и тех же птиц.
Она рассказала, что много ездит по области. Собирает материал. Слушает бабушек в русских деревнях, которые помнят заговоры на печь и на печную заслонку, и слушает стариков в тундре, которые поют песни-личные заклинания.
– У одной знакомой бабушки-ненки был личный амулет, – поделилась Настя, понизив голос, хотя в мастерской никого больше не было. – Грубо вырезанная из дерева фигурка. Я спросила, что это. Она ответила: «Это мой друг» и объяснила, что дух-помощник. Одна русская бабушка в Вологде стояла на молитве перед иконой Николая Угодника и говорила с ним так же запросто, как с живым: «Николушка, батюшка, пособи, родимый, внучок у меня захромал». Язык разный, инструментарий, а суть – та же. Живое, теплое общение с незримым миром. Это детскость души, которую современный европеец уже почти утратил, спрятавшись за броню рационализма. А северные народы и русские северяне эту детскость сохранили.
Время в мастерской летело незаметно. Мы пили чай, Настя показывала свои работы. Я увидела целую серию изразцов для будущего камина. Они назывались «Диалог». На каждом изразце встречались два символа: русская птица Сирин и ненецкий шаманский бубен, православный восьмиконечный крест и рог изобилия Большой Медведицы. Они не боролись, не вытесняли друг друга. Они беседовали.
– Это и есть мой ответ Киплингу, – сказала она на прощание. – Запад и Восток не просто сошлись. Они сплелись.
На обратном пути в поезде я не спала. Смотрела в темное окно, где отражался мой вагон, и прокручивала в голове разговор с Анастасией. Конфетный спор казался теперь смешным и нелепым. Дело было не в шоколаде, а в глубинном, тектоническом сдвиге понимания. Лёва со своим юношеским максимализмом делил мир по линейке, как дети мелом комнату, крича: «Здесь моя половина, не заступай!». А жизнь, как река, давно смыла все эти меловые линии. Она течет одним мощным, холодным и чистым потоком.
Через два дня я стояла посреди нашего «аквариума». На столе, как священный Грааль, стояла декоративная тарелка «Хозяйка огня», которую Настя любезно одолжила мне для наглядности. Лёва сидел, скрестив руки на груди, но на его лице уже не было той самоуверенности. Игорь стоял у стены, потирая подбородок.
Я начала свой рассказ. Говорила о вологодской скани и ненецкой резьбе, о православной Богородице и Матери-Огне, о Мировом древе, которое растет на любой почве, о наивной открытости, которая делает нас детьми одной земли. Рассказывала, не замечая времени.
– Лёва, ты сказал, что менталитет разный, что нам не понять друг друга. Но понимание – это не логический анализ. Это способность чувствовать, что ты часть целого. Анастасия Кашина не «гибрид» и не «метис». Она цельный человек. И ее целостность сложена из двух великих культур именно потому, что они переплелись настолько тесно, что стали единой сутью. Это не разорвать.
В комнате стало тихо. Слышно было, как шуршит дождь за окном, который сменил вологодский снег на московскую слякоть. Лёва смотрел на тарелку. На пламя, переходящее в женский лик. На глину, хранящую тепло северного очага.
– Я, наверное, был слишком категоричен, – пробормотал он наконец, избегая смотреть мне в глаза. – Киплинг в девятнадцатом веке писал, а у нас двадцать первый... Да и контекст я, видимо, вырвал.
– Дело не в датах, Лёва, – ответила я, смягчившись. – Культура жива до тех пор, пока она умеет видеть сердцем. Ты спросил, что мы знаем о ненцах. Благодаря таким людям, как Анастасия, можем узнать о них главное: они – это часть нас, а мы – часть их.
Игорь молча подошел к столу, взял тарелку, повертел в руках и осторожно поставил обратно. Потом достал из кармана визитницу, выудил оттуда пятитысячную купюру и положил перед Лёвой.
– За мной в прошлый раз тоже был проигрыш, – сказал он хрипловато. – С тебя коробка шоколадных конфет. И смотри, не вздумай купить какую-нибудь дешевку в супермаркете. Найди ручную работу. Чтобы в каждой конфете чувствовался этот самый, как его... диалог культур.
Мы рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе все эти дни, наконец разрядилось. За окном дождь вдруг прекратился, и в просвете серых туч мелькнул бледный луч солнца, напоминавший о том, что даже в самый унылый день есть место свету, и что разные миры не просто стоят лицом к лицу – они смотрят в одном направлении.