Прокудино спало. Спало той тяжёлой, пьяной спячкой оккупированного села, когда люди боятся не то что кричать — дышать громко. Дома прижались друг к другу вдоль единственной улицы, заборы покосились, на воротах там и сям белели свежие номера — постояльцев из комендатуры расквартировали по избам.
Маруся и Веня подошли к околице в час ночи. Луна спряталась за тучи — спасибо, хоть тут природа не подвела. Веня дрожал. То ли от холода, то ли от страха. Маруся положила руку ему на плечо, стиснула.
— Не бойся. Фогель спит. Часовые меняются через два часа. У нас — два часа.
— А если что пойдёт не так?
— Тогда убьём много, — сказала Маруся просто. — Но сначала я должна войти.
Веня кивнул. Он уже понял, что перечить бессмысленно. Эта женщина — а ей было всего двадцать — говорила тоном, какой бывает у людей, чья смерть уже случилась, но тело почему-то продолжает двигаться. Таких не останавливают. Таких только выпускают вперёд.
Они перелезли через плетень у крайнего двора. Собака — рыжая, худая, с поджатым хвостом — взвизгнула и уткнулась мордой в будку. Учуяла своих. Или просто испугалась — в Прокудино сейчас все боялись.
Комендатура размещалась в доме бывшего председателя колхоза — двухэтажном, кирпичном, с высоким крыльцом и подвалом, где раньше хранили зерно. Немцы повесили на воротах флаг со свастикой, поставили пулемёт у входа, но расчёт спал — дремали, привалясь к мешкам с песком..
— Двое, — шепнул Веня. — У крыльца ещё один. И на чердаке, говорят, снайпер.
— Снайпера снимаю я, — сказала Маруся. — Ты — крыльцо..
Веня побледнел ещё сильнее, но вытащил лимонку.
— А если…
— Если не сможешь — уходи. Я одна справлюсь. Но смотри мне в глаза, Веня. Ты мужчина или кто?
Мужчина. Слово ударило. Веня выпрямился, сжал гранату так, что костяшки побелели.
— Мужчина, — повторил он.
И пополз к крыльцу.
Маруся двинулась вдоль стены. Снег скрипел под ногами — каждый шаг казался выстрелом. Она считала: тридцать шагов до угла, поворот, ещё двадцать до водосточной трубы. По трубе — на крышу. Там — слуховое окно. А за ним — чердак, где греется снайпер.
Труба была ржавая, скользкая. Маруся полезла без страха — высоко, но чего бояться, если самое страшное уже случилось? Андрей на липе. Никита в пожаре. Мать в земле. Страх умер вместе с ними.
На крыше пахло гнилой соломой и керосином. Снайпер сидел у слухового окна, спиной к ней — широкий, в овчинном тулупе, с винтовкой на коленях. Он не слышал — ветер выл, заглушал шаги.
Маруся вытащила финку. Андрееву финку, с костяной рукояткой. Шаг. Ещё шаг. Потом — резкое движение, рука на рот, лезвие в горло — коротко, по-волчьи, как учат разведчики.
Снайпер дёрнулся, захрипел, обмяк. Кровь потекла на доски, чёрная в темноте.
«Первый», — сказала про себя Маруся.
И полезла вниз.
***
Веня справился с караульным на крыльце быстро и чисто.. Никто не успел закричать.. Веня перешагнул через тела, толкнул дверь — открыто. Немцы не запирались на ночь. Чувствовали себя хозяевами.
Внутри пахло кофе, табаком и потом. Корридор, три двери налево, две направо, лестница на второй этаж. Маруся спустилась с чердака, встретила Веню взглядом.
— Где Фогель?
— Наверху, — кивнул Веня. — Часовой у двери.
— Сколько?
— Один. Но он может стрелять.
— Пусть, — сказала Маруся.
Она пошла вперёд. Автомат Андрея сняла с предохранителя.
На втором этаже горела керосиновая лампа. Часовой — молодой, с прыщавым лицом — сидел на табурете и клевал носом. Увидел Марусю, вскинул винтовку, но не успел выстрелить. Очередь из разрезала тишину, как нож — масло. Часовой отлетел к стене, оставив на обоях кровавый веер.
Шум разбудил дом. Внизу завозились, закричали по-немецки. Веня метнул гранату вниз по лестнице — взрыв, стоны, треск ломающихся перил.
— Быстрее! — крикнул он. — Я их задержу!
Маруся толкнула дверь в комнату Фогеля.
Обер-лейтенант стоял у окна в одних подштанниках, с пистолетом в руке. Рыжие усы, прилипшие к потной верхней губе, узкие глаза, в которых плескался страх. Он не ожидал. Он готовил облаву, писал приказы, вешал людей — но не готовился к тому, что смерть придёт к нему домой, ночью, в виде русской девчонки в замызганном полушубке.
— Не стреляйте, — сказал он по-русски. Хорошо, почти без акцента.. — Я могу быть полезен.
— Чем? — спросила Маруся. Автомат смотрел прямо в живот Фогелю.
— Деньги. Документы. Я знаю, где находятся склады. Я…
— Ты знаешь, где находится липа? — перебила Маруся.
Фогель замер.
— В каком смысле?
— Та, на которой повесили Андрея Белова. Моего мужа.
Пауза. Фогель понял всё. И вдруг усмехнулся — криво, обречённо.
— Ах вот оно что. Вы — вдова. Что ж, мадам, война есть война. Ваш муж был храбрым солдатом. Я не врал, когда писал рапорт.
— Ты писал рапорт? — Маруся шагнула ближе. — Ты отдал приказ.
— Я исполнял…
— Ты исполнял приказ? — голос Маруси стал тихим-тихим, почти ласковым. — А я исполняю другой. Приказ сердца. Или того, что от него осталось.
Она выстрелила. Один раз. Не в живот — в плечо. Фогель вскрикнул, выронил пистолет, прижал руку к ране.
— Это не больно, — сказала Маруся. — Это так, вежливость. А больно будет потом.
Она не собиралась убивать его быстро. Она хотела, чтобы он страдал. Чтобы каждая минута тянулась час, каждый час — год. Чтобы он вспомнил всех, кого повесил, и понял: справедливость существует. Она приходит в юбке, с автоматом и финкой за голенищем.
— У нас мало времени, — крикнул из коридора Веня. Снизу уже долбили в дверь — немцы очухались, подтягивали подкрепление. — Маруся, давай!
— Иди, — сказала она. — Я догоню.
— Ты с ума сошла!
— Иди, Веня. Это приказ.
Веня замешкался, потом выругался матом и побежал к чердаку. Следом за ним грохнул взрыв — он подорвал лестницу, отрезая немцам путь наверх.
Теперь они были вдвоём — вдова и палач.
Фогель стоял у окна, зажимая плечо. Кровь текла сквозь пальцы, капала на паркет. Он смотрел на Марусю с восхищением и ужасом.
— Ты не уйдёшь живой, — сказал он. — Дом окружён.
— Я знаю, — ответила Маруся. — Я и не собиралась уходить.
Она подошла к нему вплотную. Схватила за усы, рванула вниз, заставляя наклониться. Фогель заскулил — жалко.
— Посмотри на меня, — приказала Маруся. — Запомни моё лицо. Потому что через минуту ты увидишь другую дверь. И там тебя встретят те, кого ты убил. Все. До единого.
— Пощади…
— Андрей просил пощады? — спросила Маруся. — Нет. Он крикнул: «Я прощаю». Брата..
Она выстрелила второй раз — в ногу. Фогель упал на колени, завыл.
— Это за матерей, чьих сыновей ты повесил.
Третий выстрел — в другое плечо.
— Это за детей.
Оставался один патрон в диске. Маруся передёрнула затвор. Фогель поднял голову, мокрый от слёз и крови.
— Ты — дьявол, — прошептал он.
— Нет, — сказала Маруся. — Я — месть. А дьявол — это война, которую вы принесли на мою землю.
Она выстрелила в последний раз — в лоб. Фогель упал навзничь, глядя в потолок. Странными, удивлёнными глазами.
Маруся стояла над ним, тяжело дыша. Автомат щёлкал пустым затвором. В голове — вакуум. Ни мыслей, ни чувств. Только тяжесть в руках и пульсирующая боль в висках.
— Андрей, — сказала она одними губами. — Это первый. Я обещаю — не последний.
Она шагнула к окну. Внизу метались немцы — с фонарями, с собаками, с криками. Дом окружили плотно — не выскочить.
Маруся вытащила гранату — последнюю, оставленную на самый край. Сорвала кольцо.
И тут дверь распахнулась. В комнату влетел Веня — весь в саже, с окровавленной щекой.
— Дура! — заорал он. — Я же сказал — я задержу!
— Ты должен был уйти! — крикнула Маруся.
— А я не умею бросать своих! — рявкнул Веня. И схватил её за руку, в которой была граната. — Не смей, слышишь? Не смей. Ты нужна живой.
— Кому?
— Нам. Отряду. Егору. Мне. Андрею. Он бы не простил, если бы ты так кончила.
Маруся посмотрела на гранату. Потом на Веню. Потом на тело Фогеля, распластанное на паркете.
— Уходим через чердак, — сказала она глухо. — За мной.
Прыжок, бег по крыше, выстрелы снизу, свист пуль. Веня свалился в снег, увлекая Марусю за собой. Они покатились к оврагу за околицей, где их ждали лыжи и тёмный, спасительный лес.
Немцы стреляли вслед, но в темноте промахнулись.
Лес принял своих.
***
Лагерь встретил их тревожной тишиной. Корнеев не спал — ждал, курил папиросы одну за другой. Когда увидел Марусю — живую, пусть и грязную, с чужой кровью на полушубке, — выдохнул так, что погасил цигарку.
— Жива, стерва.
— Жива, товарищ старшина, — ответила Маруся. — Фогель мёртв.
Корнеев хлопнул её по плечу, улыбнулся.
— Молодец.
— Это не всё, — сказала Маруся. — Я взяла его документы. Карты, планы, списки осведомителей. И личное дело. Там есть имена тех, кто выдавал партизан. Тех, кто работал на немцев.
— Найдём, — пообещал Корнеев. — Каждого.
— У меня своё обещание, — сказала Маруся. Она сняла автомат Андрея, положила на колени. — Я убью их всех. Руками не трону — петлёй. Как они Андрея.
Веня стоял поодаль, кутаясь в прожжённую шинель, и смотрел на неё. В его взгляде было что-то новое — не страх, не жалость, а что-то тёплое, чему не место на войне.
— Ты это видел? — спросил он у Демьяныча. — Как она с ним. Спокойно так. И лицо — каменное. Будто не человека убила, а комара прихлопнула.
Демьяныч сплюнул сквозь зубы.
— Это не каменное, парень. Это замороженное. Отогреется — заплачет.
— Когда?
— Когда война кончится. Или никогда.
Маруся слышала их разговор, но не подала виду. Она смотрела в костёр и видела не пламя — петлю. Верёвку. Сапоги, болтающиеся над землёй.
— Андрей, — прошептала она. — Я знаю, ты не простил бы меня за то, что я делаю. Но так надо. Просто поверь — так надо.
В костре лопнуло полено. Искры взлетели вверх, в чёрное небо, и погасли, не долетев до звёзд.
Война продолжалась.
***
Документы Фогеля оказались золотой жилой. Маруся перебирала их три ночи подряд при свете коптилки, разложив на плащ-палатке. Карты, донесения, списки. И главное — тонкая тетрадь в клеёнчатой обложке, где аккуратным почерком были записаны имена и фамилии. Агенты. Осведомители. Русские, которые работали на немцев за паёк, за спирт, за страх или за деньги.
Сорок семь имён. Сорок семь человек, которые предали свой народ.
Маруся водила пальцем по строчкам. Кто-то жил в соседней деревне, кого-то она знала лично. Тётка Клава — та самая, что продавала молоко. Дядя Митя — бывший председатель сельпо. И — самое страшное — двое из партизан.
— Не может быть, — сказал Корнеев, когда Маруся показала ему тетрадь. — Свои?
— Свои, — кивнула Маруся. — Разведчики. Те, кто ходил в деревню за продуктами. Они передавали немцам, где мы стоим, сколько нас, когда уходим на задание.
— Имена?
— Семёнов и Ковальчук.
Корнеев помрачнел, как небо перед грозой. Семёнов — старый солдат, воевал ещё в Испании. Ковальчук — молодой, но надёжный, ходил в разведку не раз и не два.
— Уверена?
— Фогель записывал всё. Даже сумму — сколько платил. Семёнову — пятьсот марок. Ковальчуку — триста и золотые часы.
— Сволочи, — выдохнул Корнеев. — Своих продали. За часы.
— Не своих, — поправила Маруся. — Они продали Андрея. И ещё сорок человек, что погибли в болоте.
Она говорила спокойно, будто не о живых — о сломанных вещах. Корнеев посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. Понял: эта женщина теперь судья. И приговор её одинаков для всех — смерть.
Семёнова взяли на рассвете. Он спал в отдельной землянке — как ударник, как ветеран, имел привилегии. Веня и ещё двое отодвинули плащ-палатку, вошли бесшумно. Семёнов проснулся от того, что холодное дуло автомата упёрлось ему в лоб.
— Вставай, — сказал Веня. — Товарищ старшина зовёт.
Семёнов не сопротивлялся. Умные всегда знают, когда пришёл час. Он оделся молча, застегнул все пуговицы, пригладил седые волосы. Взял с нар кисет — отсыпал щепотку табаку, свернул цигарку, закурил.
— Можешь не торопиться, — сказал Веня. — Всё равно конец.
— Знаю, — ответил Семёнов. — Дай только докурю.
Ковальчук попытался бежать. Услышал шум, выскочил через задний лаз, прыгнул в кусты. Его поймали через сто метров — Демьяныч, старый хрыч, перерезал дорогу ударом приклада. Ковальчук упал лицом в снег, заорал дурным голосом:
— Не надо! Я всё расскажу! Я не виноват, меня заставили!
— Кто заставил? — спросил Демьяныч.
— Немцы! Они сказали — или ты, или твоя семья. У меня мать в Прокудино, сестра…
— У Андрея тоже мать была, — сказал Демьяныч. — И ты знал, что они делают с её сыном.
Ковальчук замолчал. Потом заплакал — по-детски, в голос, размазывая по лицу снег и сопли.
Его привели на поляну, где уже стоял Семёнов. Старый солдат курил вторую цигарку, глядя куда-то вверх, на серое небо. Увидел Ковальчука, сплюнул.
— Молоко на губах не обсохло, а туда же — предатель. Хуже тебя только трус.
— Сам ты трус! — заорал Ковальчук. — Ты же командирам в рот смотрел, а сам…
— Хватит, — сказал Корнеев.
Он стоял в центре поляны, руки в карманах, лицо каменное. Вокруг собрался весь отряд — шестьдесят человек, от стариков до зелёных юнцов. Все смотрели на двух своих, которые стали чужими.
— Читай, — кивнул Корнеев Марусе.
Она вышла вперёд. Без шапки, волосы растрёпаны, автомат Андрея за спиной. Развернула тетрадь Фогеля. Голос — ровный, без дрожи.
— «Семёнов Илья Петрович, 1898 года рождения. Завербован в октябре 1942 года. Позывной — «Старик». Передал сведения о расположении отряда, численности, планах операций. Вознаграждение — 500 марок, получено при личной встрече с обер-лейтенантом Фогелем 12 ноября 1943 года».
Семёнов слушал, не моргая. Докурил цигарку, бросил окурок в снег.
— Не отпирайтесь, — сказала Маруся. — Это ваша подпись?
Она показала листок. Семёнов глянул, кивнул.
— Моя.
— Зачем?
— А тебе какое дело, девка? — усмехнулся Семёнов. — Месть — это не работа. А мне есть хотелось. И пить. И спать в тепле. А тут — болото, сухари, комары. Шестьдесят лет на свете прожил, подыхать по-человечески хочется.
— И ты продал своих за пятьсот марок? — спросил Веня. Голос его дрожал от ненависти.
— А ты бы не продал? — Семёнов посмотрел на него в упор. — Ты, студент, книжек начитался. А жизнь — она простая. Или ты, или тебя.
— Молчать! — рявкнул Корнеев. — Слова твои поганые нам не нужны. Ты — предатель. По законам военного времени — расстрел.
— Знаю, — сказал Семёнов. — Не маленький. Только стрелять будет не ты, старшина. Она, — он кивнул на Марусю. — Вдова. Ей месть слаще.
Маруся шагнула вперёд. Медленно, как во сне. Сняла автомат, передёрнула затвор.
— Ты прав, — сказала она. — Я буду стрелять. Только сначала скажи — ты знал, что Андрея повесят?
Семёнов помолчал.
— Знал.
— И что Ковальчук навёл немцев на стоянку?
— И это знал.
— И молчал.
— Молчал, — выдохнул Семёнов. — А ты отомстишь — легче станет?
Маруся не ответила. Подняла автомат.
— Встань на колени.
Семёнов усмехнулся, но послушался. Опустился на снег, скрестил руки на груди.
— Стреляй, вдова. Мне уже всё равно.
Маруся прицелилась в лоб. Палец на спусковом крючке дрожал — первый раз за всё время дрожал. Она не могла. Не потому, что жалела. Потому что если она сейчас выстрелит — станет такой же, как они. Холодной. Пустой. Мёртвой при жизни.
— Не можешь? — спросил Семёнов. — Дай Веньке. Он молодой, горячий.
— Могу, — сказала Маруся. И нажала на спуск.
Автомат дёрнулся. Пуля вошла Семёнову в лоб, вышла затылком. Он упал на спину, раскинув руки. Кровь окрасила снег .
Отряд молчал. Кто-то перекрестился. Кто-то сплюнул. Веня отвернулся, его стошнило.
Ковальчук забился в истерике.
— Не надо! Не надо, пожалуйста! Я всё скажу! Я покажу, где немцы склады держат! Я…
— Поздно, — сказал Корнеев. — Приговор приведён в исполнение. Расстрелять.
Второй выстрел сделал Демьяныч. Старый пулемётчик, не дрогнув, всадил Ковальчуку пулю в сердце.
— Так и надо, — сказал он. — Собакам — собачья смерть.
Маруся стояла, глядя на два тела, и не чувствовала ничего. Ни облегчения. Ни радости. Ни боли. Только пустоту — огромную, как небо.
Она ушла в лес, не сказав ни слова. Шла, пока ноги не подкосились. Упала на колени, вцепилась пальцами в снег. И завыла — по-звериному, навзрыд, так, что вороны слетели с деревьев.
— Андрей! — кричала она. — Андрей, зачем ты ушёл? Зачем оставил меня одну? Я не хочу быть такой! Я не хочу убивать! Но я не могу остановиться!
Снег падал ей на лицо, таял, смешиваясь со слезами. Она билась в землю, царапала корни сосен, пока не кончились силы. Потом затихла, свернулась калачиком под деревом и пролежала так до вечера.
Веня нашёл её. Присел рядом, не трогая.
— Марусь, пойдём. Замёрзнешь.
— Пусть, — ответила она.
— Нельзя, — сказал Веня. — Ты теперь командир.
— Какой командир?
— Корнеев ранен. Разведка нарвалась на засаду. Егор в живот ранен, тяжёлый. Он передал тебе отряд.
Маруся подняла голову. Глаза красные, опухшие, но взгляд — уже прежний. Ледяной.
— Как ранен?
— В перестрелке. Отряд немцев шёл по следам — тем, что мы оставили в Прокудино. Фогель, оказывается, вызвал подкрепление перед смертью. Они идут за нами. С собаками.
— Кто командует?
— Оберштурмфюрер СС Бруно Вебер. Профессионал. Охотник на партизан. Прислали из Минска.
Маруся встала, отряхнула снег. Посмотрела на лес — тёмный, чужой, полный смерти.
— Идём, — сказала она. — Посмотрим на Корнеева.
***
Егор Корнеев лежал в землянке на плащ-палатке, бледный как полотно. Пуля вошла в низ живота, вышла через бок — партизанский фельдшер, девчонка лет восемнадцати, делала что могла, но крови потеряно много.
— Командир, — сказал он, увидев Марусю. — Принимай хозяйство. Осталось пятьдесят три человека. Снарядов — на два боя. Еды — на три дня. Дороги — заметает.
— Ты выживешь, — сказала Маруся.
— Не ври, — усмехнулся Корнеев. — Я своё отжил. А ты — воюй. И помни: мы не звери. Мы люди. Даже когда убиваем.
Он протянул ей руку. Маруся сжала его ладонь — горячую, сухую, живую.
— Похороните меня под сосной, — сказал Корнеев.
Он закрыл глаза и умер через час, не приходя в сознание.
Отряд копал могилу всю ночь. Мёрзлая земля не поддавалась, ломала лопаты. Маруся копала вместе со всеми — не отдыхала, не пила, не говорила. Корнеева опустили в яму, она бросила горсть земли.
— Спи, Егор, — сказала она. — Ты был хорошим командиром. И человеком.
Потом повернулась к отряду.
— Слушайте приказ. Отступаем на север, к железной дороге. Там леса глухие, немцы не сунутся. Берём с собой раненых, боеприпасы, продовольствие. Всё остальное — сжечь. Лагерь уничтожить, чтобы следов не осталось.
— А как же Вебер? — спросил кто-то.
— Вебер — моя забота, — сказала Маруся. — Он охотник. Пусть поохотится. Только дичь сама может оказаться хищником.
Она приказала Вене взять троих лучших ходоков и устроить ложный след — увести немцев в болото, где те увязнут. Сама повела отряд через замёрзшую реку — лёд пока держал, но трещал под ногами.
— Маруся, — сказал Веня перед уходом. — Ты будь осторожна. Этот Вебер… про него говорят, он не человек. Зверь. У него овчарки специально обученные, он сам с ними в одном вагоне ездит.
— Зверей убивают, — ответила Маруся. — Таких, как он. И таких, как мы. Разницы нет.
Она поцеловала Веню в щёку — первый раз за всё время. И ушла в ночь, уводя отряд за собой.
Веня стоял, прижимая ладонь к щеке, и смотрел вслед.
— Вернись, — прошептал он. — Пожалуйста, вернись.
Но снег уже заметал следы. И война не слышала его слов.
***
Ночью они вышли к полустанку. Маруся знала это место — здесь когда-то, в другой жизни, она провожала Андрея на фронт. Платформа, навес, ржавые рельсы. Теперь здесь стоял немецкий бронепоезд, замерший, как железный зверь.
— Что будем делать? — спросил Демьяныч.
Маруся смотрела на бронепоезд. В её голове уже рождался план — безумный, смертельный и единственно возможный.
— Взрывать, — сказала она. — Потому что если мы не взорвём его, он взорвёт нас. Вебер на этом поезде приехал.
— А люди?
— Люди, — Маруся помолчала. — Люди умрут. Но не все. А если мы не сделаем — умрут все.
Демьяныч вздохнул, перекрестился.
— Господи, прости нас, грешных. Война — она и есть война.
Маруся достала тротиловые шашки — остатки со склада, припрятанные на чёрный день. Привязала их к поясу.
— Я пойду одна, — сказала она. — Меня знают как вдову. Если убьют — не жалко.
— Мне жалко, — сказал Демьяныч.
— Спасибо, — тихо ответила Маруся. — Ты хороший человек, Демьяныч. Береги отряд.
Она двинулась к бронепоезду. Снег скрипел, ветер выл. Тёмные силуэты часовых качались на платформе.
«Андрей», — подумала она. — «Если ты там, наверху, смотри. Я делаю это не зря. Я делаю это ради жизни. Даже если сама уже не живу».
Она перелезла через сцепку, пробралась к паровозу. Тротил — под колёса, бикфордов шнур — зубами. Спички — одна, две, три.
Пшик.
Шнур зашипел.
И тут её заметили.
— Halt! — закричали по-немецки.
Маруся не побежала. Встала во весь рост, подняла руки.
— Огонь! — крикнула она по-русски. — Огонь, мужики!
И рванула прочь, уходя от пуль.
Взрыв разметал бронепоезд на куски. Рванули снаряды, загорелись цистерны, небо озарилось багровым заревом.
Маруся упала в снег, оглушённая, обожжённая. Перед глазами плыли круги. Кто-то подхватил её, потащил волоком.
— Жива? — кричал Демьяныч.
— Жива, — прошептала она. — А Вебер?
— Успел уйти. Перед взрывом прыгнул с поезда. Мы видели.
Маруся закрыла глаза.
— Значит, будет охота, — сказала она. — Настоящая.
Лес горел. В снегу лежали обломки бронепоезда. А где-то в стороне, в темноте, уже поднимался на ноги человек в чёрном мундире СС, с овчаркой на поводке.
Охотник Бруно Вебер улыбнулся.
— Интересно, — сказал он собаке. — Интересно, что за зверь нам попался?
И двинулся по следу.
Продолжение следует ...