Конечно, когда я пишу о том, что картины прерафаэлитов сформировали визуальный язык для современного сказочного и фэнтези-кино, я не имею в виду, что эти образы и композиции буквально взяли и перенеслись с полотен на экран. Этому предшествовал, вообще-то, весь XX век со всем его огромным художественным и литературным наследием, так или иначе переосмысляющим идеи прерафаэлитов – эстетика модерна и декаданса, фэнтези-образы, придуманные Дж. Р. Р. Толкиеном, книжные иллюстрации Артура Рэкхема и других художников, и еще множество всего.
До кино, особенно до постмодернистского, которым, по сути, является все фэнтези, этот художественный язык добрался уже очень хорошо продуманным, тщательно изученным в плане того, какие образы и как именно работают на идеи и смыслы творческого высказывания. Да, сначала он нередко появлялся на экране и в чистом виде – например, ясно читаемыми пасхалками в уже культовом фильме Ридли Скотта «Легенда» 1985 года с юным Томом Крузом.
И в целом этот киноязык легко увидеть в большинстве сказок конца XX века – изящные, детализированные леса с множеством растений, приглушенная, мягкая цветовая гамма с яркими вспышками чистых синих, алых, зеленых, серебристых и золотистых цветов, женские образы с распущенными волнистыми волосами, в свободных, многослойных, ниспадающих платьях, вышивка, россыпи жемчуга и драгоценных камней, отсвет металла, причудливая резьба и так далее. Можно смело сказать, что ни один волшебный мир на наших экранах без прерафаэлитов не обошелся – почти везде можно найти или отсылки, или прямые визуальные цитаты из них.
Фильм Терри Гиллиама «Братья Гримм» 2005 года в этом смысле одновременно и наглядно иллюстрирует эту теорию, и заходит уже немного дальше – не только в модернистское и постмодернистское переосмысление концепций прерафаэлитов, но к их новому, метамодернистскому этапу реализации. Со всем, соответственно, грузом минувшего века, как без него. Фильм как бы и подводит итоги, резюмирует развитие этого художественного языка, и закладывает предпосылки того, как он будет развиваться дальше – задает ту визуально-эмоциональную канву, без которой у нас не было бы ни «Игры престолов», ни «Ведьмака», ни «Однажды в сказке», ни «Мерлина» и других прекрасных сериалов и кино 2010-х – 2020-х.
Прежде всего, Терри Гиллиам (сам художник), пожалуй, впервые использует прямые и косвенные цитаты из прерафаэлитов не только как художественное заимствование, но как осознанный, ироничный и самоироничный метаприем. Трудно не увидеть в героине Лены Хиди в волшебном лесу Эхо с картин Уотерхауса или Офелию с легендарного полотна Милле – но так мы и должны это увидеть и осмыслить увиденную сцену уже в метаконтексте этих картин.
Героиня Моники Белуччи недаром стала такой популярной – собрав в себе одной массу литературных и мифологических архетипов, она еще и визуально словно выступает из золота Климта, одного из важнейших переосмысливателей прерафаэлитизма, а ее волосы, зеркала и башня – гипертрофированная квинтэссенция иллюстраций ко всем известным легендам и сказкам сразу.
Сам лес – тщательно прорисованный и детализированный – здесь не просто кажется живым. Он таким и является, и совсем не всегда на благо и помощь человеку. Как прерафаэлиты создали в свое время эклектичное, нереальное Средневековье, своего рода его викторианский «римейк», так и Гиллиам создает римейк этого визуального языка в начале XXI века, собрав и гиперболизировав все художественные приемы и штампы, ставшие к этому времени известными и популярными.
Зачем Гиллиаму это надо? Потому что он создает концептуальный, сюжетный и смысловой сплав популярных архетипов, вплетенных в исторический и социальный контекст. И показывает нам, как это работает, именно через этот художественный метаязык. Без прерафаэлитов у нас не было бы сказочного Средневековья, а без этого сказочного Средневековья Гиллиам не мог бы вернуть нас в грязь, жестокость и суровость обыденности – пусть и на примере военного наполеоновского времени.
Сказки нам нужны, чтобы приукрасить нашу безрадостную действительность, как бы говорит нам режиссер. Но так ли они уж нам помогают? Не являются ли они тем, что скрывает и скрадывает от нас подлинную, пусть и более реалистичную красоту жизни? Не умаляют ли они нас, затмевая наше подлинное геройство и умение спасать этот проклятый мир без всяких чудес? Мы уходим в свои сказки, убегая от их жестокой, бесчеловечной, грубой, суровой, неуютной и грязной изнанки. Как когда-то прерафаэлиты спасались от строгого, консервативного, регламентированного, ханжеского викторианского мира. Но что, если это – вовсе не изнанка, а наша реальная жизнь, которой мы отказали в присутствии себя?
Да, чтобы дать этой жизни шанс и по-настоящему в ней жить, надо иметь немалое мужество. Но только наше присутствие и может сделать реальную жизнь не пугающей и темной, а вполне достойной и приемлемой. Точно так же, как за каждой радостной и светлой сказкой стоит жестокая и страшная, в реальной жизни есть много всего плохого. Но, в отличие от сказок, жизнь – это то, на что мы сами можем повлиять, как в худшую, так и в лучшую сторону. В своей собственной жизни мы – сами себе волшебники, и только поэтому она всегда будет лучше даже самых прекрасных сказок.