Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 6
Следующее утро обрушилось на меня свинцовой тяжестью непробудного сна – тело словно приросло к простыне, веки налиты чугуном. Обычно мой верный «Янтарь» нещадно, безжалостно трезвонит, оглашая всю квартиру своим пронзительным механическим треньканьем ровно в семь часов утра, и от этого звука хочется запустить в него подушкой. Но теперь он, прямо как вчера, предательски помалкивает, затаившись на тумбочке.
Что за напасть? Неужели я, балбес, опять забыл его завести с вечера, улёгшись спать с головой, полной впечатлений? Напрягаю слух, задерживаю дыхание. Тик-так, тик-так – доносится с той стороны мерное, убаюкивающее постукивание механизма. Значит, работает, шельмец. Тогда почему мой сон прервался сам собой, без всякого звонка, словно кто-то невидимый толкнул в плечо? Перевожу мутный взгляд в окно, а за занавесками – ещё темным-темно, хоть глаз выколи, ни намёка на рассвет. И тут меня простреливает молнией: «Игорь! Он же приехал! Мы идём на рыбалку!»
Меня буквально подбрасывает с кровати, сон слетает в одно мгновение, словно его и не было. Быстро сую босые ноги в стоптанные тапки – мы живём на первом этаже, полы у нас хоть и деревянные, крашенные коричневой краской, но ледяные в любое время года, хоть летом, хоть зимой, – и опрометью мчусь в ванную. Попутно, пробегая мимо, заглядываю на кухню и застываю в дверях, как вкопанный. Там уже вовсю сидят папа с Игорем, оба свежие, бодрые, и спокойно завтракают, о чём-то переговариваясь вполголоса. Вот-те на!
– Доброе утро, соня, – говорит мне брат с ласковой насмешкой, отхлёбывая из бокала горячий чай.
– А вы чего меня не разбудили? – спрашиваю я хриплым, ещё не проснувшимся до конца голосом, отчаянно протирая глаза кулаками.
– Собирались сейчас, буквально через пять минут, – улыбается отец, и по его лицу видно: он рад, что я сам вскочил. – Давай, шевели батонами, выходить скоро. Мы с Игорем вон, уже и червей накопать успели, пока ты сны досматривал.
У меня брови сами собой ползут вверх. Как так?! Ночью ходили, что ли, с фонариком? И главное – почему оба выглядят, как огурчики с грядки, свеженькие и подтянутые? Они же вчера «Столичную» употребляли чуть ли не до второго часа ночи, я сам слышал сквозь дрёму их оживлённые голоса и звон рюмок. Но подобные вопросы взрослым задавать нетактично, я уже усвоил это правило, потому молча спешу в санузел, а потом к себе в комнату, где на ощупь, не включая верхний свет, быстро нашариваю в шкафу одежду попроще. Штаны из плотной саржи, клетчатую рубашку, тёплый свитер грубой вязки. Это у меня так называемый «набор для прогулок» – то, в чём можно и с ребятами по району походить, не забираясь далеко от дома, и при этом не бояться испачкаться, если придётся лезть через какой-нибудь забор или сидеть на траве.
Влетаю на кухню, на ходу запихиваю в рот пару бутербродов с «докторской» колбасой, заботливо оставленных старшими на тарелке под чистым полотенцем. Делаю несколько жадных глотков уже слегка остывшего чая прямо из чьей-то кружки. Всё, готовность номер один! Спешу за отцом и братом, хватаю с вешалки свою неизменную ветровку.
Дальше наш путь лежит за дом, туда, где в длинном ряду одноэтажных кирпичных строений притулился наш собственный сарай с глубоким погребом, в котором родители хранят на зиму бесчисленные банки с закатками: огурцы, помидоры, лечо, компоты. Там (не в погребе, ясное дело) ещё полным-полно всякой всячины. Мой старенький велосипед со спущенными шинами, коробка с давно забытыми детскими игрушками, плотные мешки для картошки и, конечно же, главное сокровище – рыболовные снасти. Удочки с бамбуковыми удилищами, а главное – закидушки. У отца они хранятся в отдельной пластиковой коробочке с защёлкой.
Он бережно достаёт её с запылённой полки, снимает крышку и придирчиво проверяет, чтобы крючки и грузила были на месте, чтобы леска не запуталась и не оказалась порванной где-нибудь посередине. Всё в идеальном порядке. Батя с удовлетворённым видом кладёт коробочку в брезентовый рюкзак, туда же отправляется банка с извивающимися земляными червями.
– Дядь Володь, давай я понесу, – предлагает Игорь.
Папа без лишних слов передаёт ему поклажу, и мы выдвигаемся в путь. Мне же, самому младшему, досталась почётная ноша – оцинкованное ведро, предназначенное для будущего улова. Пока пустое, оно весело позвякивает при каждом шаге.
Не передать словами, каким абсолютно, всепоглощающе счастливым я себя ощущал в эти минуты! Меня взяли на настоящую взрослую рыбалку, как равноправного члена мужской компании, без скидок на возраст. Я этим людям – почти ровня, ну, или по крайней мере, ощущение было именно таким, и от этого распирало грудь.
И вот мы неторопливо идём по пустынной, сонной улице, которая ведёт прямиком ко второй проходной судостроительно-судоремонтного завода, где трудятся оба моих родителя. Вдоль дороги светят редкие, ещё горящие желтоватым светом фонари, но высокое небо над нашими головами уже ощутимо светлеет, наливается предрассветной голубизной – скоро покажется солнце. Я, к сожалению, понятия не имею, который сейчас час, поскольку в спешке забыл дома свою «Ракету». Она так и осталась сиротливо лежать на тумбочке, рядом с предательски молчавшим будильником. Ну и ничего, целее будет. Часы эти, конечно, водонепроницаемые – так гордо выбито на задней крышке, – но кто знает, что может случиться на реке. Мало ли.
Вскоре мы уже у заводской проходной. Из тёмного окошка будки высовывается заспанное, помятое лицо знакомого сторожа дяди Миши. Он видит отца, узнаёт его мгновенно, приветливо машет морщинистой рукой и с лязгом отодвигает тяжёлую задвижку, открывая перед нами узкую железную калитку.
– Рыбалить, Константиныч? – спрашивает он хрипловатым со сна голосом, зевая в усы.
– Именно так.
– Вобла-то уже пошла?
– Пошла, родимая, пошла, – подтверждает отец, и в его голосе слышится азарт бывалого рыбака.
Тот факт, что с моим отцом идут ещё двое, дядю Мишу нисколько не волнует и не смущает. Он слишком хорошо знает, кто такой мой отец, Владимир Константинович Парфёнов – или попросту Константиныч, как его уважительно весь завод зовёт и даже вся округа, от мала до велика. Доверие к нему здесь безграничное.
Мы идём вдоль спящих, притихших цехов к причалу, наши шаги гулко отдаются в утренней тишине. На стремительно светлеющем небе вдалеке уже чётко вырисовывается исполинская громадина плавучего крана – главная цель нашего неблизкого путешествия. На его массивной башне красуется надпись большими белыми буквами: «Блейхерт». Папа как-то объяснял мне, что так называется известная фирма в Германской Демократической Республике, которая выпускает краны, электромобили, лифты и прочее оборудование для добычи полезных ископаемых и погрузки судов. Конкретно этого ржавого гиганта построили там ещё в начале пятидесятых годов и по частям привезли сюда, собрав уже на месте.
– Игорь, хочешь, забавную историю расскажу? – вдруг спрашивает папа, бросив на брата лукавый взгляд. – А ты, Костик, не слушай, она для взрослых.
Мне на долю секунды становится немного обидно, но лишь на мгновение. Стоит бросить ответный взгляд на отца, как сразу становится ясно: он шутит, просто подкалывает меня, проверяя реакцию.
– Недавно капитану этого самого плавкрана руководство завода направило строгое указание: мол, скоро Первомай, а у тебя буквы в названии облезлые какие-то, позор перед трудящимися. Надо немедленно привести в надлежащий порядок. Ну, он вызвал нашего маляра Семёныча и говорит: «Смотри, видишь надпись? Чтобы до вечера было готово, ясно?» Тот упёрся, ни в какую: «Я, – отвечает, – вам не вчерашний выпускник ПТУ, а маляр высшего, шестого разряда, и привык всё делать исключительно качественно. Три дня минимум, или ищите себе другого дурака, а я отгул возьму законный».
Поспорили они крепко, но Семёныч мужик упёртый – на своём стоял до последнего. Сошлись на двух днях. Он начал работать, и когда вечером первого дня весь завод потянулся домой после смены, люди ржали так, что, наверное, вся округа слышала. Семёныч аккуратно выкрасил ярко-белой краской всего три буквы, а потом преспокойно собрал кисти и ушёл домой ужинать.
Игорь сначала фыркнул, мгновенно догадавшись, в чём соль, и заливисто расхохотался, запрокинув голову. Я же насупил брови, пытаясь понять. Какие ещё три буквы? «Б-Л-Е»? Ведь если слева направо красить, именно так и получится. Отец посмотрел на меня с хитрецой.
– Ну что, догадался, Костик, в чём шутка?
Я только молча помотал головой. Тогда брат наклонился ко мне и прошептал на ухо сквозь смех три заветные буквы.
Тут уж и я захохотал в голос, живо представив себе картину маслом: несколько тысяч человек идут по заводу нескончаемым потоком, а с причала на них гордо красуется огромный плавучий кран, на котором сияют три здоровенные, видные издалека буквы, первая из которых – «Х».
– И что, влетело Семёнычу за такое хулиганство? – поинтересовался отсмеявшийся Игорь.
– Нет, нисколько, – хмыкнул отец. – Он же не сам эти буквы придумал, они в заводском названии есть, просто… так получилось, сказал. Совершенно случайно.
Тем временем мы подошли вплотную к крану. Я запрокинул голову и посмотрел наверх – там красовалось обновлённое «Блейхерт». Прошли по узкому деревянному трапу, который ощутимо прогибался и поскрипывал под нашим общим весом, и ступили на холодную стальную палубу. Здесь не было ни души – сегодня суббота, законный выходной, и вся территория завода словно вымерла.
Мы прошли дальше, к самой корме, и я оказался лицом к лицу с неоглядным волжским простором. Здесь было так невероятно, щемяще красиво, что на мгновение перехватило дыхание. Я стоял, крепко взявшись обеими руками за холодный металлический леер, и глубоко, полной грудью дышал речным воздухом. Он был совершенно особенный – густой, влажный, пахнущий водорослями, рыбой и какой-то первозданной свободой. Такого воздуха в душном городе не встретишь ни за что.
Вдалеке, прямо над тёмной кромкой противоположного берега, начал медленно, торжественно подниматься огромный алый шар солнца, и ощущения переполняли меня настолько, что словами не выразить. Короче, я был абсолютно, безоговорочно счастлив в эти минуты, по-другому и не скажешь.
Игорь тем временем снял рюкзак, достал снасти, и мы начали деятельно готовиться. Когда закидушки были расправлены и проверены, мы нацепили на крючки разборчивых червяков и один за другим забросили лески в тёмную, пахнущую глубиной воду. Брат показал мне, как это делать правильно: плавным, но сильным движением, чтобы получилось далеко и чтобы не запутаться с теми, кто стоит рядом. Правда, течение на Волге оказалось сильнее, чем я предполагал, и наши лески почти сразу предательски схлестнулись. Пришлось доставать их обратно и терпеливо распутывать, теряя драгоценное время.
Я чувствовал себя полным неумехой, неуклюжим салагой, и мне было жутко стыдно перед старшими. Но папа, заметив мои переживания, спокойно сказал, что ничего страшного, такое даже с самыми опытными рыбаками случается сплошь и рядом. Просто нужно быть чуть внимательнее и лучше смотреть, куда именно забрасываешь, учитывая направление ветра и силу течения.
И вот я стою, замерев, словно памятник самому себе, и держу в руках тонкую, едва ощутимую леску. В левой руке она – для подстраховки, намотанная на кулак, а в правой прозрачная капроновая нить бежит через указательный палец, нежно прижатая большим. Можно было, конечно, и донку приспособить с колокольчиком, как делают ленивые рыбаки. Но папа сказал, что не нужно, что это лишнее. «Сами скоро всё увидите и почувствуете», – добавил он загадочно, и я не стал спорить.
Как выяснилось очень скоро, оказался абсолютно прав! Не прошло и двух минут моего сосредоточенного оцепенения, как леска под моими пальцами внезапно, резко дёрнулась. Я сначала списал на случайность: может, течение виновато, может, показалось. Но тут она трепыхнулась опять, уже настойчивее, требовательнее, и я принялся торопливо выбирать её из воды, чувствуя, как бешено забилось сердце. Почти сразу увидел внизу, под поверхностью, как трепыхается, сверкая чешуёй в лучах восходящего солнца, серебристая рыбёшка.
Вобла! Настоящая, волжская!
Я поймал её самым первым, раньше отца и Игоря! Вот это удача, вот это рыбацкое счастье!
Рыбка оказалась на удивление крупной, заметно больше моей ладони, тёмная спинка отливала синевой. Она с гулким шлепком упала прямиком в оцинкованное ведро, а дальше началось такое, чего я совершенно не ожидал. Вобла буквально неистово, с какой-то голодной жадностью бросалась на наши крючки, и червяков пришлось даже делить на две или даже на три части – иначе бы они слишком быстро кончились.
Не проходило и пяти минут, как кто-нибудь из нас с очередным торжествующим возгласом вытаскивал из воды очередной серебристый трофей. Рыбы оказалось невероятно, сказочно много, и я несколько раз с изумлением наблюдал, вытягивая леску, как на ней трепыхаются сразу по три – именно столько крючков у меня было привязано – увесистых воблины. И все, как на подбор, крупные, ладные.
У Игоря глаза сверкали от почти детской радости. Он, боевой офицер, засекреченный специалист космодрома, сейчас выглядел, как мальчишка, дорвавшийся до любимой забавы.
– Что, у вас там, на твоём хвалёном Байконуре, так шикарно не клюёт? – спросил отец с доброй, понимающей улыбкой.
– А разве там вообще рыба-то водится? – удивился я, на мгновение оторвавшись от лески.
– Двойка тебе по географии, братец, – рассмеялся Игорь звонко. – Рядом с Байконуром Сырдарья течёт, полноводная река, и рыбалка там, между прочим, весьма и весьма приличная. Но, – он сделал паузу и глубоко, всей грудью вдохнул волжский воздух, так что тельняшка под ветровкой, которую ему одолжил отец, чуть слышно затрещала по швам, – с матушкой Волгой, конечно, ничто в мире не сравнится!
– Это уж точно, золотые слова, – с чувством согласился отец, закидывая снасть снова.
Мы продолжили рыбачить, и в те минуты, стоя с леской в руках над бескрайней живой водой, я, без всякого преувеличения, был самым счастливым человеком во всём Советском Союзе. Даже чуточку завидовал папе с Игорем, поскольку у меня пока ещё не было собственной тельняшки. Хотя правильнее говорить, конечно, «тельник», как выражаются бывалые моряки. Ничего, придёт время – обязательно заведу.