Рассказ.Глава 3.
...Лизка не плакала. Похоронила бабушку рядом с матерью, на горке у часовни. Соседки помогли — пришли, копали, поминали. Витёк, Славка, Пашка — всем троим она отправила телеграммы: «Бабушка умерла. Лизка». Ответы пришли через неделю: соболезнования, обещания писать чаще, попытки утешить.
Лизка осталась одна в пустой избе.
Дни тянулись одинаковые: встать, затопить печь, покормить курицу (одну оставили), сходить на озеро, посидеть на коряге. Ты нужно было ехать в город учиться, обещала бабушке.
Вечером — зажечь лампу, почитать старое письмо отца.
Она перечитывала его раз за разом, учила наизусть адрес. Город. Улица. Квартира. Мужчина, который даже не знает, что у него есть дочь.
Прошёл август. Начался сентябрь, закружили первые жёлтые листья. Ивы облетели наполовину, и озеро стало видно насквозь — до самого дальнего берега. Вода похолодела, сделалась жёсткой, будто её выжали.
Утром Лизка проснулась с ясной мыслью: пора.
Она встала, умылась студёной водой из рукомойника, расчесала свои длинные рыжие волосы — они теперь доходили почти до пояса, густые, блестящие, как медная проволока.
Достала из сундука единственное своё приличное платье — ситцевое, в мелкий цветочек, которое бабушка сшила ей на прошлогодние осенние ярмарки.
Платье было скромное, но ладное, сидело по фигуре, подчёркивало тонкую талию и белую кожу.
А поверх платья Лизка надела бабушкину кофту.
Кофта была шерстяная, тёмно-вишнёвая, с красивым узором из кос и шишечек, связанная бабушкиными руками ещё в молодости.
Тёплая, мягкая, она хранила тепло Устиньи — и для Лизки была словно материнское благословение.
Кофта пахла сушёными травами и дымком из печи, и надевая её, Лизка чувствовала, будто бабушка стоит рядом и шепчет: «Ступай, родная. Не бойся». К тому же кофта была очень красивой — работа искусной вязальщицы, не стыдно показаться и в городе.
Поверх кофты Лизка накинула лёгкое пальто — серое, двубортное, купленное ещё прошлой весной у заезжего продавца.
Ботинки начистила до блеска. Волосы собрала в низкий пучок, заколола бабушкиной черепаховой заколкой.
Глянула на себя в осколок зеркала, висевший у печки: из стекла глядела ладная деревенская девка — чистая, опрятная, с ясным взглядом синих глаз. Никакая не оборванка, а барышня, каких в городе нечасто встретишь.
В узел она положила смену белья, кусок хлеба, пару солёных огурцов в тряпице, бабушкино письмо и ту самую фотографию матери с рыжими волосами.
Всё — аккуратно, сверху прикрыла чистым полотенцем.
Избу заперла, ключ оставила соседке Марье — присмотреть за курицей.
Соседка глянула на Лизку, всплеснула руками:
— Ишь ты, как нарядилась! Прямо городская.
А куда ж ты, Лизонька?
— Дело есть, — коротко ответила Лизка. — Вернусь скоро.
Пошла по дороге мимо озера, мимо ив, мимо того самого места, где когда-то они ловили окуней ночью.
Остановилась, посмотрела на воду. Озеро было спокойное, серебряное, и в его глади Лизка вдруг увидела себя — семнадцатилетнюю, рыжую, с горящими глазами. Не бабушкину внучку, не невесту на выданье, а просто человека, у которого есть прошлое, которое он может изменить.
— Я найду тебя, — сказала она тихо. — И спрошу: почему?
Почему ты не приехал?
Ветер подхватил её слова, унёс над водой. Старая ива, под которой встречались Арина и фотограф, качнула ветвями, будто прощаясь.
Лизка повернулась и зашагала к автобусной остановке.
За ней осталось озеро, ивы, могилы матери и бабушки, пустая изба. Впереди был город — чужой, большой, где живёт человек, написавший письмо двадцать лет назад. Жив ли он? Помнит ли? Узнает ли?
Она не знала. Но она решила — узнает. И плевать, что скажут соседки, и плевать, что парни не поймут. Это её жизнь, её кровь, её отцовская жилка.
Автобус пришёл вовремя
. Лизка села у окна, положила узелок на колени, поправила воротник бабушкиной кофты — тот самый, с красивой вязкой «косы». За стеклом проплывали берёзы, поля, редкие деревни. Потом потянулись леса, и озеро скрылось за поворотом. Лизка прижалась лбом к холодному стеклу и почувствовала, как по щеке скатилась слеза — первая за всё это время. Она вытерла её платком (чистым, наглаженным) и улыбнулась. Потому что впереди было неизвестное, новое, а это всегда страшно и сладко.
— Я вернусь, — прошептала она, глядя на убегающую дорогу. — Только сначала найду его.
В салоне пахло бензином и дорожной пылью. Где-то впереди, в городе, ждал ответ на главный вопрос её жизни. А озеро осталось позади — чёрное, глубокое, полное тайн. И может быть, оно что-то знало, но молчало, как молчало всегда.
****
Город встретил Лизку серым осенним дождём.
Он лил с самого утра — мелкий, назойливый, как надоедливая муха. Автобус высадил её на окраинной площади, где торчали ржавые остановки, лужи и редкие прохожие, кутающиеся в воротники.
Лизка вышла, подняла воротник бабушкиной кофты — та хоть и была шерстяной, но под дождём быстро намокала — и огляделась.
Город пах не так, как озеро.
Здесь пахло бензином, мокрым асфальтом, жареными пирожками из ларька и ещё чем-то чужим, неуловимым. Лизка глубоко вдохнула — и не узнала ни одного запаха. На секунду ей стало страшно: огромные дома давили, надвигались со всех сторон, загораживая небо. Над озером небо было всегда — низкое, высокое, серое, синее, но всегда своё. А здесь неба почти не было — только рваные клочья между крышами.
— Ну, — сказала она себе твёрдо, — не в первой.
Достала из кармана пальто конверт — тот самый, пожелтевший, с адресом отца. Прочла ещё раз: город, улица Ленина, дом 17, квартира 25. Спросила у прохожего — мужчины в кепке и с портфелем — как добраться. Тот буркнул: «На трамвае, две остановки, потом пешком». Лизка никогда не ездила на трамвае. Но гордость не позволила переспрашивать.
Трамвай оказался зелёным, дребезжащим, битком набитым людьми. Лизка втиснулась в середину, прижала узелок к груди и ловила на себе любопытные взгляды.
Её рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, светились даже в сером сумраке вагона. Старуха в цветастом платье прошептала соседке: «Глянь, какая раскрасавица, откуда ж такая?»
Лизка услышала, улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала.
Улица Ленина оказалась широкой, шумной, с высокими домами из красного кирпича. Лизка шла вдоль тротуара, считала номера: 5, 7, 11, 15… Дом 17 стоял на углу, мрачный, с облупившейся штукатуркой и тяжёлой железной дверью .
Лизка замерла. Кода она не знала. Постояла, потопталась — и тут из подъезда вышла женщина с коляской. Лизка проскочила в приоткрытую дверь, шепнув: «Извините, мне к двадцать пятому».
Подъезд пах кошками и старой краской.
Лифт не работал — табличка «Неисправен» висела криво. Лизка пошла пешком по лестнице, считая этажи. Третий. Четвёртый. Пятый. Сердце колотилось где-то у горла. Она остановилась перед дверью с цифрой «25», поднесла руку, чтобы позвонить — и не смогла. Отдернула. Позвонить снова — и опять не смогла.
«Трусиха, — обругала она себя. — Бабушка Устинья небось не трусила. Арина не трусила. А я что?»
Нажала на кнопку звонка. За дверью раздалась трель — дешёвая, дребезжащая. Шаги. Щёлкнул замок.
Дверь открыла женщина — лет пятидесяти, в халате, с бигуди на голове, сонная и недовольная.
— Вам кого? — спросила она, оглядывая Лизку с головы до ног.
— Мне нужен… — Лизка заглянула в конверт, хотя помнила имя наизусть. — Аркадий Сергеевич.
Женщина нахмурилась.
— Нет тут никакого Аркадия Сергеевича. Мы здесь живём, семья Корягиных, двенадцать лет. А вы кого ищете?
Лизка почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— А раньше? Двенадцать лет назад? Здесь жил?
— Понятия не имею, — женщина уже хотела закрыть дверь. — Вы в паспортный стол обратитесь, в ЖЭК.
А мы тут ни при чём.
Дверь захлопнулась.
Лизка осталась стоять на лестничной клетке, сжимая в кулаке бесполезный конверт. Потом медленно спустилась вниз, вышла на улицу под дождь, села на скамейку у подъезда и заплакала. Тихо, беззвучно, как умела только одна — уткнувшись в воротник бабушкиной кофты.
— Дура, — сказала она себе. — Надо было думать. Двадцать лет прошло. Он мог переехать, умереть, жениться, уехать. А ты приехала, как на ярмарку.
Но сдаваться Лизка не привыкла.
Вытерла слёзы, поднялась и пошла искать паспортный стол. Спросила у прохожего — тот показал направление. Паспортный стол оказался в двух кварталах, в облезлом здании с длинной очередью. Лизка отстояла час, пока её приняла усталая тётка в очках.
— Кого ищете? — спросила тётка, не поднимая головы.
— Аркадия Сергеевича, — Лизка назвала фамилию. — Примерно двадцать лет назад жил по адресу улица Ленина, 17, квартира 25.
Тётка пощёлкала клавишами, полистала бумажную картотеку, потом подняла глаза.
— Выбыл в 1989 году. Адрес убытия неизвестен. Запросите архивное бюро, может, там что-то есть.
Лизка вышла оттуда с листком бумаги, на котором были написаны адреса трёх разных бюро. Было уже за полдень, дождь усилился. Она зашла в дешёвую столовую, купила тарелку супа и кусок хлеба. Есть не хотелось — кусок в горло не лез, но Лизка заставила себя, потому что силы нужны были.
До вечера она обошла два бюро из трёх.
Нигде не знали, куда делся Аркадий Сергеевич. В третьем уже висела табличка «Обед», и Лизка, обессиленная, присела на подоконник в коридоре.
Вот так, в чужом городе, под дождём, в незнакомом коридоре, она вдруг остро, до боли в груди, почувствовала, как далеко теперь озеро. Ивы, чёрная вода, Витёк, Славка, Пашка, бабушкин сундук, запах печного дыма — всё это было на другом конце света. А здесь — серые стены, запах хлорки, чужие люди, которые не знают и не хотят знать ни её, ни отца.
— Девушка, вы живая? — раздался голос.
Лизка подняла голову. Перед ней стоял молодой парень в форменной куртке — видимо, стажёр или курьер. Рыжий, как и она, с веснушками, лет девятнадцати — двадцати.
— Живая, — ответила Лизка. — Но не очень.
— А что случилось? Потеряли кого-то?
— Отца. Двадцать лет не видели. Ищу.
Парень присел рядом, достал из кармана пачку печенья, протянул.
— Держите. Меня, кстати, Сергеем зовут. А вас?
— Лизой.
— Красивое имя.
Редкое теперь. Слушайте, Лиза. В архивах я работаю недавно, но знаю одного человека — старый архивариус, дядя Коля. Он всех помнит, кто где жил за последние пятьдесят лет. Может, он поможет. Завтра у него приём. Приходите с утра.
Скажете, что Серёга прислал.
Лизка взяла печенье, улыбнулась впервые за день.
— Спасибо, Сергей. А где ночевать? Я здесь первый день, никого не знаю.
Сергей подумал, почесал затылок.
— У нас при архиве есть комната для командированных. Пустует сегодня. Попрошу тётю Зину, она пустит. Дешёво.
Так Лизка оказалась в маленькой каморке с железной кроватью, продавленным матрацем и окном, выходящим во двор. Всю ночь за окном орали кошки и гулял ветер. Лизка лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и думала.
«Бабушка, — мысленно говорила она, — зачем ты не дала мне это письмо раньше? Зачем таила? Может, я бы нашла его живым, пока ты была жива. А теперь?»
Утром она встала чуть свет, умылась ледяной водой из крана в туалете, причесалась, заколола волосы по-бабушкиному — туго, в пучок. Бабушкина кофта высохла, но теперь пахла не дымом, а городской сыростью. Лизка погладила вязаные косы, будто просила благословения, и пошла к архивариусу.
Дядя Коля оказался маленьким кряжистым старичком с лысиной в пуху, в толстых очках, похожий на филина. Он сидел за столом, заваленным пыльными папками, и пил чай из стакана в подстаканнике.
— Серёга прислал? — спросил он, не поднимая головы. — Садись, рассказывай.
Лизка рассказала. О фотографе, об Арине, о себе, о письме, которое бабушка спрятала. Дядя Коля слушал молча, только стакан прихлёбывал. Потом встал, подошёл к картотеке, выдвинул ящик.
— Фамилию сказала? — спросил он. — Имя-отчество?
Лизка повторила.
Дядя Коля долго шелестел карточками, бормотал себе под нос: «Так, так, не здесь… и не здесь… ага, вот».
— Выписался он, — сказал старик. — В 1989-м. Адрес? Прописки нет. Но есть другое. В 1992-м он заключал договор аренды в другом районе. У меня здесь копия. — Он вытащил пожелтевший листок. — Улица Заречная, дом 8, квартира 3. Но это очень старые данные. Мог и оттуда съехать.
Лизка схватила листок, как утопающий соломинку.
— Спасибо! Спасибо вам, дядя Коля!
— Не спеши, — старик поднял палец. — Заречная — это на окраине, часа полтора пешком. И дом, говорят, расселяют. Может, и нет никого. Но попробовать стоит.
Лизка почти побежала. Выскочила на улицу — дождь кончился, выглянуло солнце, робкое, осеннее, но такое долгожданное. Она шла быстро, размахивая узелком, переходила шумные перекрёстки, спрашивала дорогу у прохожих. Ноги гудели, но Лизка не чувствовала усталости — только жгучее, почти болезненное нетерпение.
Улица Заречная встретила её тишиной. Это был кривой, заросший бурьяном переулок на самом краю города. Дома — старые, бревенчатые, почти деревенские. Среди них торчали развалюхи с заколоченными окнами. Лизка нашла дом 8 — он стоял на отшибе, покосившийся, с провалившейся крышей, похожий на старую лодку, которую бросили на мели.
Из дверей вышла бабка в платке, вся съёжившаяся.
— Тебе кого, милая? — спросила она, щурясь.
— Аркадия Сергеевича. Он здесь жил когда-то?
— Аркадия? — бабка задумалась. — Ах, Аркашу, что ли? Было дело, лет десять назад снимал угол. Да только съехал он давно. А потом, говорят, и вовсе помер.
Год назад, что ли, весной. Сердце у него больное было, один жил. Соседи его и схоронили.
Лизка замерла. Мир вокруг стал ватным, бесшумным.
— Помер? — переспросила она. — А где могила?
— А кто ж её знает, милая, — вздохнула бабка. — Кладбище у нас за городом, на Масловских холмах. Может, там. А ты кто ему будешь-то?
Лизка не ответила. Повернулась и пошла прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь о булыжники. Отошла к забору, привалилась спиной к холодной доске.
Город плыл перед глазами.
Она так и не успела. Двадцать лет ждал письма и не дождался. Умер один, больной, в чужом углу, без семьи. И даже не знал, что где-то, в глухой деревне, у чёрного озера, растёт его дочь — рыжая, синеглазая, такая похожая на ту девушку, которую он любил когда-то и не смог удержать.
Лизка выпрямилась, вытерла щёки, достала из кармана фотографию матери. Посмотрела на неё долгим взглядом.
— Не судьба, мам, — сказала она тихо. — Не судьба нам с ним встретиться. Ни тебе, ни мне.
Она ещё постояла, потом развернулась и пошла в сторону автовокзала. Ноги вели сами. В голове было пусто и звонко. Только одна мысль билась, как рыба в сети: озеро. Домой. Завтра же домой. Там её ждут — ивы, вода, три письма от мальчишек и пустая изба, которую нужно топить.
На вокзале она купила билет на утренний автобус. Остаток дня бродила по городу — бесцельно, лишь бы скоротать время. Зашла в собор — поставить свечку за упокой. Поставила за мать, за бабушку, за Аркадия Сергеевича — человека, которого она никогда не знала, но который дал ей жизнь и рыжие волосы.
Потом сидела в сквере, кормила голубей чёрствой булкой. Солнце клонилось к закату, и на западе, за многоэтажками, разгоралась оранжевая полоса. Лизка смотрела на неё и вспоминала закаты на озере. Те были другие — длинные, багровые, с отражением ив в воде. А здесь закат был чужим, городским, отрезанным от земли крышами.
«Ничего, — подумала Лизка. — Приеду — свой увижу».
Ночью в комнате для командированных она писала сразу три письма. Витёк получит: «Всё нормально. Скоро вернусь. Ты там не балуй. Жди». Пашке: «Нашла, что искала. Расскажу, когда приеду. Не скучай». Славке: «Сыграешь мне на гармони, когда вернёшься? Очень хочется».
Запечатала конверты, положила в сумку.
Утром на почте отправила.
Автобус отходил в восемь утра. Лизка пришла за полчаса, села у окна, положила узелок на колени, поправила бабушкину кофту — вязаные косы, тёплые и надёжные. За окном проплывали окраины: бетонные заборы, гаражи, пустыри, а потом — лес, поля, знакомые берёзы. Город кончался, начиналась дорога домой.
Лизка прикрыла глаза и улыбнулась сквозь слёзы.
Она так и не узнала отца — но зато узнала, что он не забыл, не предал, не бросил по своей воле. Он ждал, искал, писал. И умер с надеждой, что когда-нибудь увидит Арину и дочь. А дочь едет сейчас к озеру, к ивам, к чёрной воде, которая всё помнит, и ничего не забывает.
— Я вернулась, — прошептала Лизка, когда вдали показалась знакомая ива у поворота.
— Я дома.
Продолжение следует .
Глава 4