Рассказ.Глава 4.
Осень в тот год была ветреной и холодной.
Ивы облетели за одну ночь — словно кто-то огромный дунул на них с севера, и вся листва разом рухнула в чёрную воду.
Озеро покрылось жёлтым ковром, и этот ковёр шевелился, вздыхал, гнил.
Пахло сыростью и концом тепла.
Лизка вернулась из своей поездки в город — той, где она искала отца — совсем обессиленная.
Не столько телом, сколько душой. Она привезла из города только усталость, пустые карманы и знание того, что её отец умер на чужой стороне, даже не узнав о её существовании. Две недели она ходила сама не своя: плохо ела, плохо спала, подолгу сидела на бабушкиной могиле, глядя на заросший бурьяном холмик.
А потом пришло письмо от Витька.
Первое за три месяца. Короткое, казённое: «Лизка, служится нормально. Дембель в декабре. Там и увидимся. Не скучай». Она прочла его, положила на стол и почему-то не обрадовалась. Раньше она ждала этих писем, ловила каждое слово, перечитывала по десять раз. А сейчас — холод в груди. Будто вода в озере остыла навсегда.
«Что со мной? — подумала Лизка. — Я же люблю его. Или нет?»
Ответа не было.
В конце ноября, когда выпал первый снег, Лизка сидела на крыльце, укутавшись в бабушкину шаль, и вдруг вспомнила.
Не Витька, не Пашку, не Славку. Вспомнила бабушкины слова: «Учись, дура. Не зарывай себя в этой глуши. Озеро никуда не денется, а ты одна в избе засохнешь, как я».
Она подскочила, будто её ужалили.
— Точно, — сказала она вслух. — Бабуля, ты права.
Достала из сундука документы, перечла оценки. Хорошие. В училище можно поступить —на учителя в райцентре.
Это не город, не та огромная неизвестность, где умер отец. Это рядом, всего три часа на автобусе. И учиться всего три года. А потом вернуться — уже учительницей.
Может, школу нормальную в Глушицах откроют.
Собралась она за три дня.
Лучшей одежды у неё не было — только то, в чём ходила: две юбки, три кофты, старенькое пальто на ватине, потёртые сапоги. Чемодан — фанерный, с отваливающейся ручкой, перевязанный .
Взяла немного денег — бабушкино пособие, что копилось на чёрный день, да продала пару бабушкиных платков заезжему скупщику.
Денег хватило на билет и на первое время в общежитии.
Перед отъездом Лизка навестила могилы: матери и бабушки. Постояла, помолчала, попросила благословения. Обещала вернуться.
Уезжала она ранним утром, в снегопад.
Автобус был старый, дребезжащий, полный таких же деревенских — кто в город за покупками, кто к врачу. Лизка сидела у окна, прижимала чемодан коленями. Ивы остались позади, озеро скрылось за снежной пеленой. Она не плакала.
Только сжала зубы покрепче.
Райцентр встретил её серостью: облезлые пятиэтажки, грязный снег, вечно спешащие люди. Педагогическое училище оказалось старым зданием из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и тяжёлыми дверями.
Лизка подала документы, прошла собеседование — ничего сложного — и через неделю была зачислена.
Общежитие на окраине, за железной дорогой. Комната на шестерых, узкие кровати, сквозняки, запах капусты из столовой.
Соседки — такие же девчонки из окрестных деревень: Танька из Заозёрья, Надька из Верхних Лужков, три молчаливые первокурсницы из глухих сёл. По вечерам они сидели на кухне, пили жидкий чай без сахара и жаловались на жизнь. Лизка жаловалась редко — привыкла терпеть.
Учиться было тяжело. Педагогика, психология, методика — всё это казалось ей сухой, ненужной премудростью.
Она привыкла к живой жизни, к озеру, к ветру. А здесь — лекции, конспекты, зачёты. По ночам она плакала в подушку, но не от обиды, а от тоски по дому. Очень хотелось вскочить, побежать на автовокзал и уехать обратно, в тишину, к ивам.
Но бабушкино обещание держало крепче верёвок.
Первое время Лизка пыталась писать письма парням.
Садилась за стол, брала ручку — и не могла выдавить ни строчки. «Витёк, привет. Живу в общежитии, учусь на учителя...» — звучало казённо, чуждо. Что она могла написать тому, кто топился в казарме, кто чистил автомат и бегал в наряды? Их миры стали разными. Слишком разными.
Она откладывала письмо. Потом бралась снова — и снова бросала. Проходили недели, месяцы. Она не писала ни Витьку, ни Славке, ни Пашке. И они молчали. Может, обиделись. А может, у них тоже своя жизнь пошла — такая, где нет места детской дружбе.
На втором курсе Лизка узнала про Пашку.
Танька из соседней комнаты принесла газету: «Смотри, тут про нашего выпускника. Женился, говорят». Лизка взяла газету — и на последней странице увидела заметку: «Павел Ляпин, отслуживший в пограничных войсках, ныне работает на почте в г. Райцентре. Молодой специалист женился на медсестре из местной больницы».
Фотография — Пашка в гражданском, нелепо улыбается, рядом с ним невысокая женщина в белом халате.
Лизка долго смотрела на снимок. Ни боли, ни ревности. Только легкое удивление — вот как бывает. Человек, с которым она когда-то ловила окуней и лазала по ивам, теперь чей-то муж.
Она даже не знала, когда он вернулся из армии.
— И правильно, — сказала она себе. — Пусть живёт счастливо.
Через месяц — новая весть.
Славка Железнов прислал открытку не Лизке, а соседке Марье в Глушицы. Марья переслала её через оказию.
Открытка была с видом моря, на обороте коротко: «Тётя Марья, передайте Лизке, что я женился. На Тамаре, доярке из нашей фермы. Служу на флоте, а как дембельнусь — буду жить с ней. Пусть не обижается». Лизка прочла, усмехнулась. Славка — и доярка. Вот уж действительно, своё к своему.
С Витьком было сложнее.
Он не писал. И Лизка не писала. Только иногда, по ночам, представляла, как он приедет — высокий, сероглазый, и скажет: «Лизка, я вернулся».
А потом разглядит её — уставшую, похудевшую, с вечно перемазанными мелом руками (она уже проходила практику в школе), и поймёт, что прежней Лизки нет.
Есть другая — серьёзная, взрослая, у которой в голове не только озеро и детей, но и зачёты, планы, диплом.
Она его не дождалась.
Дембель Витька пришёлся на декабрь третьего курса Лизки. Она знала дату — помнила, хотя не хотела.
В тот день она сидела на зачёте по психологии, отвечала про возрастные кризисы. А вечером пришла в общежитие, и вахтёрша тётя Клава сказала: «Тебе письмо».
Лизка взяла конверт. Почерк незнакомый — женский, округлый. Вскрыла. Внутри — приглашение. «Дорогая Лиза! Витя Коршунов и я, Наталья, приглашаем вас на нашу свадьбу, которая состоится...» Дальше Лизка не читала.
Скомкала, бросила в мусорное ведро.
Легла на кровать, уткнулась в стену. Соседки зашептались, заохали, но подходить не стали — знали характер. Лизка лежала неподвижно, глядя на облупившуюся краску. Плакать не хотелось.
Было пусто. Как в избе после того, как вынесли бабушку.
— Ну и ладно, — сказала она тихо. — Всем же лучше.
Наутро она пошла в столовую, съела порцию противной овсянки, выпила чай и села писать диплом. Тема была — «Экологическое воспитание младших школьников на примере природы родного края». Она писала про озеро, про ивы, про то, как любит детей. И в этих строчках она возвращалась домой — не на свадьбу к Витьку, не в гости к Пашке, а к себе, к своей будущей жизни. Потому что бабушка завещала ей не киснуть, а учиться. И она училась. И обещание держала.
Весной, за месяц до защиты, Лизка поехала в Глушицы — на неделю, попрощаться с избой перед распределением. Ей дали направление в школу соседнего села, но она попросилась поближе — и добилась назначения в посёлок при станции, в пятнадцати километрах от Глушиц. Можно будет ездить в выходные — и избу топить, и к озеру ходить.
В избе было холодно, сыро.
Стены отпотели, пахло запустением. Лизка затопила печь, согрела чайник, села у окна. Озеро ещё стояло подо льдом, но уже потемнело, набухло. Ивы ждали тепла. Лизка достала бабушкину фотографию — ту самую, с рыжей девичьей косой — и прошептала:
— Мама, я всё сделала. Учительницей стала. Скоро приеду сюда совсем. Буду детей учить.
А те парни... ну, что вышло, то вышло.
Она замолчала, глядя в чёрное небо, где зажигались первые звёзды. Где-то там, очень далеко, Витёк готовился к свадьбе.
Славка служил последние месяцы и строил планы с Тамарой. Пашка уже пил чай с женой-медсестрой.
А Лизка осталась одна.
Но ей, как ни странно, не было горько. Потому что поняла она за эти три года главное: не всё, что кажется любовью, любовью и было.
Была дружба, была привычка, была тоска по детству. А настоящее — оно другое. Оно как озеро — глубокое, тихое, и не сразу увидишь дно.
Она ещё не знала, дождётся ли своего настоящего. Но точно знала, что завтра уедет в город, защитит диплом, получит распределение и вернётся сюда — к ивам, к чёрной воде, к тишине.
И это обещание она держать умела.
****
Весна в тот год пришла стремительная, шумная, с треском льда и пьяным запахом оттаявшей земли.
Озеро взломало за две ночи: сначала пошли трещины, потом с грохотом, похожим на пушечные выстрелы, льдины тронулись, закружились, сталкиваясь и наползая друг на друга. К утру берег был усыпан битым стеклом ледяных осколков, а вода — чёрная, живая — дышала паром, будто только что проснулась после долгой спячки.
Лизка приехала в Глушицы в конце апреля, после защиты диплома. Распределение она получила в Посельскую начальную школу — ту самую, куда ездили дети из Глушиц и окрестных деревушек.
Школа стояла на взгорке, у самого леса, и была старой, деревянной, но крепкой. Директор — сухонькая, строгая Анна Тихоновна — встретила Лизку без особой радости: молодых специалистов сюда не заманивали, да и не хватало их.
— Будете вести второй класс, — сказала она, оглядывая Лизкино потрёпанное пальто.
— Девятнадцать душ. Все из окрестных деревень. Жить будете в служебной квартире при школе — комната с плиткой, вода из колонки во дворе. Хлеб — сами пеките. Терпимо.
Лизка поселилась в комнате с одним окном, выходящим на лес. Обстановка была спартанской: железная кровать, стол, табурет, пустой платяной шкаф.
Она достала из чемодана бабушкину шкатулку, пару книг, поставила на стол фотографию матери — единственное украшение. По вечерам, проверив тетради, она уходила в Глушицы — четыре километра пешком, напрямик через поле и ивняк.
Изба стояла на своём месте, покосившаяся, но живая.
Лизка протопила печь, починила сломанную ступеньку крыльца, перемыла окна. Постепенно в доме появился уют: на окна она повесила ситцевые занавески (нашла в сундуке), на пол постелила половики, которые ткала ещё бабка Устинья. По вечерам она сидела у горящей печи, перечитывала старые письма, которые когда-то ей писали парни. Теперь все они были женаты, у каждого своя жизнь. Лизка не жалела — только иногда, когда завывал ветер в трубе, казалось, что кто-то зовёт её по имени. Но оглянешься — никого. Только тени по стенам.
Учительская работа оказалась тяжелее, чем она думала. Девятнадцать второклассников — кто с невыученными уроками, кто с родительскими проблемами, кто просто не слушается.
Лизка ругалась, ставила двойки, вызывала родителей. Постепенно дети привыкли, полюбили её — за то, что она не кричала по-пустому, за то, что после уроков водила их в лес показывать птичьи гнёзда, за то, что разрешала сажать цветы на школьной клумбе.
В июне, перед самыми каникулами, Лизка получила короткое письмо. Оно было от Витька Коршунова — первое за два года. На листке, вырванном из тетради, крупным неровным почерком:
«Лизка, прости, что так вышло. Наталья ушла от меня, не сошлись характерами. Развелись. Я уволился с работы, вернулся в район. В Глушицы хочу приехать, посмотреть.
Ты там? Прости ещё раз. Витёк».
Лизка перечитала письмо три раза, потом аккуратно сложила и убрала в шкатулку. Не ответила.
И не потому, что таила обиду — обиды не было, была лишь тихая, спокойная уверенность в том, что прошлое не вернуть. Как из-подо льда не вернуть утонувшую лодку.
В сумерках она пошла к озеру.
Ивы в эту пору стояли в лёгкой зелёной дымке — только распустились, пахло горькой корой и мёдом. Вода была гладкой, и на ней отражалось закатное небо — розовое с фиолетовым, как свежий синяк. Лизка села на корягу, свесила ноги.
В руке теребила травинку.
— Ну вот, — сказала она самой себе. — Все вернулись. А я даже не рада. Что со мной?
Из кустов вышел незнакомый мужчина. Молодой, лет двадцати пяти, в брезентовой куртке, с рюкзаком за плечами и топором на поясе. Загорелый, светлоглазый, с приятным лицом.
— Здравствуйте, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах. — Вы не подскажете, где тут изба лесника? Говорят, нынче её на ремонт передали.
— А вы кто? — спросила Лизка, не мигая.
— Новый лесник. Дмитрием зовут. Прислали из района, прежний помер.
Лизка присмотрелась. На вид — надёжный, спокойный. Руки в мозолях, глаза ясные.
— Лесника изба вон за теми ивами, — показала она. — Только там третий год никто не живёт. Дверь покосилась, печь провалилась.
— Ничего, — улыбнулся Дмитрий. — Я поправлю. Древесина своя, руки свои. Не привыкать.
Он хотел уйти, но остановился, глянул на Лизку, на её распущенные рыжие волосы.
— А вы тоже здешняя?
— Здешняя. Лизой зовут. Здесь родилась, теперь учу детей в Посельской школе.
— Учительница, значит, — Дмитрий кивнул, будто примерял эту новость к себе. — Хорошее дело. Я лесник — тоже учитель, только деревьев. Будем знакомы.
Они разошлись в разные стороны: он — к лесной избушке, она — к дому. Но на полпути Лизка оглянулась. Дмитрий тоже обернулся. И оба на мгновение замерли.
Лизка пошла дальше, а у самой калитки вдруг почувствовала, как внутри что-то ёкнуло и замерло. Так бывает, когда долго ждёшь, уже и ждать перестал — и вдруг бабочки просыпаются в животе, как в детстве, когда первый раз несёшься на плот с мальчишками.
— Дура, — сказала она себе. — Не хватало ещё в лесника влюбиться. Ты учительница, у тебя дети, тетрадки, планы. А лесник — это так, попутчик.
Но до самого дома улыбка не сходила с её лица. А за окном, в сумерках, озеро тихо плескало о берег, и в этом плеске слышалось что-то новое, обещающее, как далёкий гром перед летним дождём.
В конце июля, когда каникулы перевалили за половину, Лизка получила ещё одно письмо — на этот раз от Славки.
Тот писал, что развёлся с Тамарой, дочка осталась с ней, а сам он уехал на север, работать на буровой.
«Лизка, — писал он, — может, я дурак, что не остался с тобой тогда. Но что было, то было. Не поминай лихом». Лизка прочла и выбросила письмо в печку. Не потому, что злилась, а потому, что не хотела бередить прошлое.
Она изменилась за этот год.
Стала спокойнее, увереннее, словно озеро, которое перестало штормить и застыло ровной гладью. Школьные дела шли хорошо — второго класса больше не было, ей дали выпускной. Директор хвалила, родители благодарили. Лизка чувствовала, что нашла своё место в этой жизни — не на берегу в ожидании парней, а по-настоящему, с пользой.
Дмитрий, лесник, появлялся в Глушицах часто — то дров напилить, то рыбу половить.
Они сталкивались у озера, перебрасывались парой фраз, расходились. Лизка не искала встреч, но и не избегала.
Он нравился ей — спокойный, рассудительный, без лишней суеты. И главное — свой, здешний. Понимал, что значит любить этот лес, эту воду, эту тишину. В
августе, когда ночи стали холодными, а день ещё держал тепло, Дмитрий подошёл к её калитке с букетом полевых цветов — ромашек, колокольчиков, иван-чая.
— Лиз, — сказал он просто. — У меня отпуск через месяц. Пойдём в лес, за грибами? Или на озеро, на лодке?
Лизка помолчала, глядя то на цветы, то на его открытое лицо.
Потом улыбнулась — краешком губ, по-бабушкиному, с прищуром.
— Пойдём, — сказала она. — Только лодку я правлю лучше твоего.
Дмитрий рассмеялся, протянул букет.
Лизка взяла цветы, поставила в старенькую кринку на столе. Ромашки отразились в стекле буфета — и на миг Лизке почудилось, что вместе с ними отражается чьё-то лицо.
Бабушкино? Материно?
А может, её собственное, счастливое.
За окном озеро играло солнечными зайчиками, и ивы, склоняясь к воде, казалось, одобрительно кивали. Лето подходило к концу, но впереди была осень, и новая жизнь, и человек, который, может быть, останется в ней надолго.
Лизка закрыла дверь, поставила чайник на плиту и, напевая что-то старинное, принялась чистить картошку к ужину. В избе стало теплее — не от печки, а от того, что кто-то помнил о ней, кому-то она была нужна не только как учительница или подруга из детства, а как просто женщина с рыжими волосами и синими глазами, которую зовут Лизка.
А там будь что будет.
*****
Сентябрь выдался тёплым и сухим, бабьим летом.
Озеро стояло спокойное, как зеркало, в которое упиралось низкое солнце. Ивы уже начали желтеть, но ещё держали листву, и воздух был наполнен прозрачной, хрустальной тишиной. Лизка ходила в школу пешком — четыре километра через поле, по тропинке, вдоль которой росли кусты шиповника. Теперь это была её дорога. Каждое утро, в любую погоду.
******
— Ты бы хоть слово сказал, — однажды не выдержала она. — Приходишь, работаешь, молчишь. Я чай с кем пью — с тобой или с привидением?
— С привидениями молчаливее, — усмехнулся Дмитрий. — Ты нуждаешься в помощи. Я помогаю. Что тут говорить?
— Может, я не нуждаюсь в помощи? — Лизка упрямо вздёрнула подбородок.
— Нуждаешься, — спокойно ответил Дмитрий. — Только не просишь. Я сам вижу.
С тех пор разговоров стало больше. Дмитрий оказался начитанным, знал леса и зверей, мог часами рассказывать о повадках птиц, о том, как различать следы на снегу. Лизка слушала, и внутри неё оттаивало что-то, что долгие годы было сковано льдом. Однажды, когда они сидели на крыльце, глядя на закат, она спросила:
— Дим, а ты женат был?
— Нет, — ответил он просто. — Не встретил ту, с которой можно было бы жить у леса, в тишине. Большинству город нужно, движуха, магазины.
А я человек не городской.
— А мне город не нужен, — тихо сказала Лизка. — Я здесь выросла, здесь и останусь.
Они посмотрели друг на друга, и Лизка вдруг поняла, что краснеет. Отвела глаза, встала, сказала, что пора тетради проверять. Дмитрий не удерживал.
Так началась их дружба — медленная, осторожная, как первые шаги по тонкому льду. Лизка уже не удивлялась, когда на крыльце появлялись дрова, наколотые аккуратными поленьями, или ведро с рыбой, или просто букет полевых цветов у калитки. Дмитрий не навязывался, но был рядом
. И Лизка, сама того не замечая, ждала его прихода.
В конце сентября, когда ивы облетели наполовину и по утрам лужи затягивало тонким ледком, в Глушицах появился Витёк Коршунов.
Лизка возвращалась из школы, усталая, замёрзшая, с пачкой тетрадей под мышкой. У калитки её ждал мужчина в чёрной куртке, с сигаретой в зубах. Она узнала его по осанке, по манере стоять, чуть наклонив голову.
— Витёк? — спросила она, хотя всё поняла без слов.
Он повернулся. Бритый, похудевший, с жёсткими складками у рта — не тот мальчишка, который когда-то с клятвой уезжал в армию. Глаза его потускнели, но глядели всё так же цепко.
— Вышла замуж? — спросил он вместо приветствия.
— Здравствуй, Витя, — сухо сказала Лизка. — Спасибо, спросил, как дела. Я не замужем.
— А лесник этот?
— Друг. Что тебе надо?
Витёк бросил сигарету, растоптал сапогом.
— Вернулся. В Глушицы. Хочу жить здесь. Купил избу Коршунова, что дальше по улице. Дед Егор завещал, а я оформил.
— Поздравляю. А жена твоя, Наталья?
— Бывшая уже.
— Жаль, — Лизка пошла к калитке, — мне она нравилась. Невестка из соседней деревни была, сказывали, добрая.
Витёк перехватил её за локоть. Держал крепко, не отпускал.
— Лизка, я дурак был. Не надо было на ней жениться. Ты всегда мне нужна была. Одна ты.
Лизка высвободила руку. Спокойно, без гнева.
— Витя, опоздал. Ты сделал свой выбор — когда молчал по полгода, когда женился, когда счастлив был с другой. А меня не было в твоей жизни. И теперь я не игрушка, которую можно бросить, а потом поднять и стряхнуть пыль.
— Я всё исправлю, — он шагнул следом.
— Не надо ничего исправлять. Живи в своей избе, я в своей.
Мирно, по-соседски.
И не трогай меня.
Она ушла, плотно закрыв за собой дверь. Слышала, как Витёк постоял, выругался сквозь зубы, потом зашагал прочь.
На следующий день Дмитрий пришёл с новыми дровами — осень вступала в свои права, нужно было запасать тепло. Они пили чай, когда в окно постучали. Лизка выглянула — Витёк стоял на крыльце, со сжатыми кулаками.
— Открой, — сказал он сквозь стекло.
— У нас разговор, — ответила Лизка, но дверь открыла.
Витёк вошёл, не здороваясь, уставился на Дмитрия.
— Это кто? — спросил он, хотя знал.
— Лесник. Дмитрий, — представился тот, поднимаясь.
— А я — Витя. Бывший её… — он запнулся, — жених.
— Друг детства, — поправила Лизка. — Садись, выпей чаю.
— Не хочу я чаю. Хочу, чтобы он ушёл.
Дмитрий спокойно надел куртку.
— Лиза, я зайду завтра. Договорились?
— Договорились, — кивнула она.
Как только дверь за лесником закрылась, Витёк взорвался:
— Ты что с ним, спишь, что ли?
— Не твоё дело, — отрезала Лизка. — И не смей при мне так выражаться.
— Ты моя была! Всегда моя!
— Ничья я не была, Витя. И никогда твоей не стану. Ты ушёл сам. Женился сам. А теперь пришёл, потому что тебя бросили, и думаешь, я обрадуюсь?
Нет. Ступай.
Она вытолкала его за дверь. Остаток вечера просидела, глядя в темнеющее озеро. На душе было муторно, будто кто-то мутил воду в чистом колодце.
Дмитрий избегал встреч несколько дней — не хотел провоцировать. Но Лизка сама пришла к его лесной сторожке, принесла пирог с капустой.
— Дим, ты не обращай внимания. Витёк — это прошлое. Он ревнует не потому, что любит, а потому, что привык владеть.
— Я понимаю, — Дмитрий взял пирог, поставил на стол. — Хуже, если бы он любил по-настоящему. Тогда была бы борьба.
А так — просто собственник, который потерял игрушку.
— Спасибо, что не ушёл насовсем, — тихо сказала Лизка.
— А мне уходить некуда. Лес мой дом.
Они долго сидели в сторожке, слушая, как за окном шумит ветер в кронах. И Лизка впервые за много лет почувствовала покой — не затишье перед бурей, а настоящий, глубокий покой. Будто домой вернулась.
Но буря всё же пришла.
Стоял тёплый октябрьский день — бабье лето вернулось на неделю, обманув перед холодами. Озеро было гладким, как полированный стол, ивы стояли золотые, и в воздухе пахло последним теплом. Лизка после уроков пошла на берег — проведать любимое место, посидеть на коряге, посмотреть на закат.
Дмитрий оказался там же — проверял сети, которые поставил утром. Увидев Лизку, выпрямился, отряхнул руки.
— Здравствуй, учительница.
— Здравствуй, лесник. Клюёт?
— Вяло. Вода холодная.
Они стояли рядом, глядя, как солнце опускается за дальний лес. Внизу, у их ног, плескалась лёгкая волна. Тишина была такая, что слышно было, как падают сухие листья с ив.
— Лиз, — Дмитрий повернулся к ней, — я тебя давно хотел спросить…
— Что?
— Ты не боишься остаться здесь одна? Без мужика в доме?
— Привыкла, — пожала плечами Лизка. — Бабушка меня научила. И топить, и чинить, и дрова колоть.
— А я бы помогал. Не из жалости, а потому что… — он запнулся, — потому что ты мне нужна.
Лизка подняла глаза. В них отражалось закатное небо.
— Нужна? Или просто как соседка?
— Не как соседка, — сказал он твёрдо. — По-другому.
Она не ответила. Только сделала шаг навстречу.
Дмитрий осторожно, будто боясь спугнуть, взял её за плечи, наклонился. Поцелуй вышел робким, несмелым, но таким долгожданным, что у Лизки закружилась голова.
— Ну вот, — прошептала она, когда они отстранились. — А я думала, у меня уже сердце не умеет так биться.
В ту же секунду кто-то схватил Дмитрия за плечо и рванул назад. Лизка не успела вскрикнуть
— Витёк, выскочивший из-за ив, с размаху ударил лесника в челюсть. Удар был тяжёлый, злой. Дмитрий пошатнулся, взмахнул руками — и не удержался на краю обрыва. Полетев вниз, он с глухим всплеском ушёл в чёрную ледяную воду.
— Ты что сделал?! — закричала Лизка, бросаясь к обрыву.
Витёк стоял, тяжело дыша, глаза налились кровью.
— Она моя! — заорал он в воду.
— Ты понял? Всегда была только моей!
Лизка уже скинула пальто, стянула сапоги.
— Если он утонет, я тебя своими руками утоплю! — крикнула она и бросилась вниз, в ледяную муть.
Вода обожгла, перехватила дыхание.
Лизка нырнула, открыла глаза — темно, ничего не видно. Вынырнула, глотнула воздух, снова вниз. Пятно светлой куртки — вон он, у коряги, запутался в сети.
Лизка подплыла, перерезала верёвку осколком камня (откуда взялся — не помнила), схватила Дмитрия за шиворот и потащила к берегу.
Вытащила на песок, еле живая сама. Дмитрий кашлял, отплёвывался, но был в сознании. Лизка перевернула его на бок, похлопала по спине — вода пошла. Над ними склонилось бледное лицо Витька. В нём не было злорадства — только страх.
— Живой? — спросил он хрипло.
— Вон отсюда, — выдохнула Лизка. — Сейчас же. Чтобы я тебя не видела. Понял?
— Лизка…
— Вон, сказала!
Витёк попятился, потом развернулся и побежал, ломая кусты.
А Лизка опустила голову на мокрую грудь Дмитрия и заплакала — от холода, от страха, от той бешеной ревности, которая едва не убила человека.
— Не плачь, — прошептал Дмитрий, обнимая дрожащими руками. — Я жив. Всё хорошо.
— Дурак, — всхлипнула Лизка. — Оба дурака.
Они сидели на холодном песке, пока солнце совсем не село. Потом Лизка, кое-как встав, повела Дмитрия в свою избу — отогреваться. Вечером она напоила его горячим чаем с мёдом, растёрла шерстяным платком, уложила на бабушкину кровать.
А сама всю ночь не спала — сидела у окна, глядя на чёрное озеро, и думала. Там, в глубине, мог бы сейчас лежать Дмитрий. Из-за того, что Витька не смог смириться с тем, что детство кончилось, что Лизка не игрушка.
Утром она пошла в милицию. Написала заявление.
Витька Коршунова увезли через три дня — сначала на разбирательство, потом, как выяснилось, дали условный срок и запретили приближаться к Лизке и Дмитрию.
Избу свою Витёк продал заезжему мужику из города, сам уехал неизвестно куда. Говорили, что вроде бы в Сибирь, на заработки.
Лизка не искала его. Не жалела. Только на прощание, когда грузовик с его пожитками выезжал из деревни, она вышла на крыльцо и перекрестила вслед.
Не его — а себя. Чтобы не копила зла.
Дмитрий оправился быстро.
Рана на душе заживала дольше, чем ссадины на теле. Но он остался в Глушицах. Продолжал ходить к Лизке, теперь уже не таясь. И однажды вечером, когда на озере встал первый тонкий лед, а по небу рассыпались зимние звёзды, он сказал:
— Выходи за меня, Лизка. Не сейчас, если боишься. Но имей в виду: я никуда не уйду.
Она долго молчала. Потом ответила:
— Дай мне год. Присмотреться. Привыкнуть. Очень уж больно было раньше.
— Я подожду, — кивнул Дмитрий. — Я человек терпеливый. Лесная работа.
Они сидели на завалинке, прижавшись друг к другу, и смотрели, как озеро засыпает до весны. Ивы стояли чёрные, голые, но весной снова распустятся. И жизнь их тоже распустится — когда придёт время.
******
Зима в тот год легла ранняя и суровая.
Ещё в конце октября задули северные ветры, заскребли по крышам, завыли в трубах.
Озеро схватилось льдом за одну ночь — ровным, гладким, как стекло. Ивы обледенели, стояли хрустальные, и при малейшем ветре звенели мелодией, похожей на далёкие колокола.
Лизка жила одна.
Дмитрий после того случая с дракой стал приходить реже. Ссылался на работу в дальних кордонах, на проверки, на начальство. Лизка не приставала — давала ему свободу.
Да и сама была занята: школа, дети, тетради, родительские собрания.
Витька не было в Глушицах уже второй месяц.
Говорили, что он мотается по области, ищет работу, что его нигде не держат из-за условной судимости.
Лизка старалась не думать о нём — вычеркнула из памяти, как вычёркивают ошибку в тетради красной пастой.
Но перед самым Новым годом, когда в деревню пришла первая пурга и замела тропинки, ей принесли записку.
Рваный клочок бумаги, карандашные буквы: «Лизка, прости, дурак. Я умираю без тебя. Умоляю, приди.
Я у колодца на окраине. Замёрзну».
Лизка долго держала записку в руках, смотрела на дрожащие строчки. Вспомнила, как он ударил Дмитрия, как тот едва не утонул.
Вспомнила свою ярость, своё обещание никогда не прощать. А потом — не помня себя — надела бабушкину шубу, натянула валенки и пошла в метель.
Ветер сбивал с ног, снег резал лицо, как битое стекло. Но Лизка шла, проваливаясь в сугробы, и думала только об одном: живой бы.
Витьку она нашла у старого колодца, что на выезде из деревни. Он сидел на снегу, прислонившись к срубу, в распахнутой куртке — замёрзший, синий, с запекшейся кровью на разбитом кулаке.
Увидел Лизку, попытался встать — не смог, повалился в сугроб.
— Прости, — прошептал он посиневшими губами.
— Прости, дурак.
Лизка опустилась на колени, обняла его, прижала мокрую голову к груди.
— Вставай, — сказала она. — Вставай, Виктор. Я всё прощаю. Только живи.
Соседка на лошади помогла довезти Витька до избы.
Трое суток Лизка выхаживала его — поила горячим молоком с мёдом, растирала водкой, укутывала в овечьи тулупы.
Бредил он много.
Звал её, кого-то проклинал, плакал.
Лизка сидела рядом, гладила его русые волосы и думала: как же так получается, что ненависть и любовь ходят так близко, держатся за руки, путаются?
На четвёртый день Витёк открыл глаза.
Чистые, трезвые, без того бешенства, что жило в них раньше.
— Лизка, — сказал он тихо. — Я всё понял. Всё, что было — от глупости. Я тебя не стою. Но если позволишь — буду век рядом.
Никуда больше не денусь.
Лизка посмотрела в окно. Там, за стеклом, кружился снег. Озеро спало подо льдом, ивы дремали. Всё ждало весны — и её сердце тоже ждало.
— Попробуем, — сказала она. — Сначала попробуем.
А там видно будет.
Так началась их новая жизнь — осторожная, как ходьба по тонкому льду. Витёк устроился в соседнее село плотником — руки у него были золотые, дед Егор научил. Работал от темна до темна, деньги приносил домой, не пил, не курил.
По вечерам чинил в избе всё, что начинилось за годы без мужской руки: перебрал полы, поправил печь, сменил прогнившие доски на крыльце.
Лизка ходила в школу, вела уроки, проверяла тетради.
Иногда, возвращаясь, видела, как Витёк возится во дворе — высокий, сутулый, в старой телогрейке.
И сердце её сжималось от странного, незнакомого чувства: не жаркой любви, как в семнадцать лет, а тихой, глубокой привязанности, похожей на корни старого дерева, которые ушли глубоко в землю и уже не вырвать.
Весной они стали жить вместе.
В избе появились новые занавески, на столе — скатерть, вышитая Лизкиной рукой. По вечерам они сидели у печи, пили чай с калитками, и Витёк рассказывал про армию, про тоску по дому, про свою глупую женитьбу, которую он оплакивал не потому, что жалел Наталью, а потому, что понял: потерял время, которое мог бы быть с Лизкой.
— Ты меня извинишь? — спрашивал он.
— Жить буду — увижу, — отвечала Лизка, пряча улыбку.
В июне она поняла, что беременна.
Сказала Витьку вечером, сидя на крыльце. Он замешкался, потом опустился на колени прямо в траву, обнял её за ноги, заплакал — впервые на её памяти.
— Спасибо, — повторял он. — Спасибо, Лизка. Я всё сделаю для вас.
Ты только береги себя.
Мальчика назвали Геной — в честь деда Витька, которого тот очень любил.
Лизка рожала дома — в сельской больнице мест не было, пришла акушерка из соседнего села, старая, опытная.
Витёк метался по избе, грел воду, рвал простыни. Когда послышался первый крик, он упал на колени перед печью и долго крестился, шептал: «Господи, спасибо. Господи, спасибо».
Лизка, бледная, но счастливая, протянула ему крошечный свёрток. Витёк взял сына на руки — маленького, красного, с рыжим пушком на голове и такими же синими, как у матери, глазами.
— Генка, — прошептал он. — Сынок.
Свадьбу сыграли в августе, когда ивы уже начали золотиться, а озеро было тёплым, ласковым.
В избе Лизки накрыли столы — небогато, но душевно: варёная картошка с укропом, солёные грузди, караси жареные, пироги с капустой и с рыбой, самогон по такому случаю выставили.
Народу собралось немного, но все — свои.
Первыми пришли Славка с Тамарой — они уже помирились, и Тамара ждала второго ребёнка. Славка привёз гармонь и играл весь вечер, аж стены дрожали.
— Железяка, как же я рада тебя видеть, — обняла Лизка друга детства.
— А я тебя, Рыжая. У тебя сын красивый, весь в мать.
И в Витька тоже — осанка Витековская.
Пашка приехал с женой-медсестрой и маленькой дочкой на руках. Он потолстел, облысел немного, но глаза из-за очков глядели всё так же тепло.
— Я знал, что вы будете вместе, — сказал он, пожимая Витьку руку. — Знал всегда.
— А сам женился раньше, — усмехнулся Витёк.
— Так время было, — развёл руками Пашка. — Каждый свою дорогу искал.
За столом сидели соседки, директор школы Анна Тихоновна, даже участковый пришёл — того самого Витькиного дела уже как не бывало, простили, забыли.
Лизка в этот вечер была в белом платье — простом, ситцевом, сшитом на заказ в райцентре. Волосы распустила, и они горели на солнце, как закат над озером.
Витёк смотрел на неё и не мог наглядеться.
Генку, трёхмесячного, уложили спать в комнатушке за печкой, и он тихо посапывал, пока взрослые плясали под Славкину гармонь.
— Ну, за молодых! — крикнул кто-то.
— Горько! Горько!
Витёк наклонился, поцеловал Лизку долгим, благодарным поцелуем.
А она зажмурилась и подумала: всё правильно. Бабушка Устинья, наверное, сейчас улыбается там, на небесах, и говорит: «Вот и слава богу. Вернулся твой Коршунов. Не зря ждала».
А потом случилось то, о чём Лизка не хотела вспоминать, но забыть не могла.
В конце сентября, когда пошли дожди и дороги раскисли, Дмитрий пришёл к Лизке сам.
Без предупреждения, вечером, когда Витька не было дома — он уехал в район за стройматериалами.
Дмитрий стоял на крыльце, мял в руках кепку. Выглядел плохо: осунувшийся, с красными глазами, с трясущимися руками.
— Лиз, — сказал он, — я должен тебе сказать. Я обманул тебя. Всё это время… у меня была жена. В городе. Двое детей. Не мог уйти, потому что боялся.
Лизка замерла. Внутри всё оборвалось — не больно, а глухо, как падает тяжёлый камень в болото.
— Зачем ты мне врал? — спросила она тихо.
— Боялся потерять тебя. Знаю, что подлец.
Теперь уезжаю совсем — семью не брошу, но и здесь жить не могу, когда ты счастлива с другим. Прости.
Он повернулся и ушёл в дождь. Лизка стояла на пороге, смотрела, как его фигура тает в серой пелене, и не плакала.
Только сжала кулаки.
Ночью, когда вернулся Витёк, она рассказала ему всё. Он слушал молча, потом обнял её, прижал к груди.
— Твари такие, — тихо сказал он. — Обещают, врут, уходят. Не думай о нём, Лизка.
У тебя есть я и Генка. Этого довольно.
Она уткнулась лицом в его плечо и наконец заплакала — от обиды, от облегчения, от того, что Дмитрий, которому она поверила, оказался обычным обманщиком.
А Витёк, который когда-то едва не убил человека из ревности, стоял рядом, гладил её по голове и не осуждал.
— Всё пройдёт, — шептал он. — Ты у меня сильная. Бабка Устинья не таких воспитывала.
Конец