"Особая примета". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 25
Старший лейтенант Петровский был слишком дисциплинированным и ревностным служакой, чтобы нарушить прямой приказ, данный начальником РОВД, и тайком, без разрешения, навестить семью в Зимогорье. Раз уж шеф категорически велел ему не покидать областной центр до особого распоряжения, Петровский добросовестно оставался здесь даже на воскресенье, хотя душа его рвалась домой, к жене и детям.
Занятия в отделе криминалистики, которые, впрочем, оказались на редкость интересными и познавательными, проходили только утром – с девяти до часу. Всё послеобеденное время и долгие вечера были совершенно свободны. Станислав Николаевич обосновался в удобной, даже уютной гостинице на тихой улице Солнечной и прежде всего как следует, со вкусом, отоспался за несколько дней, которых ему так не хватало в последние месяцы. По сравнению с его обычной изнурительной работой на участке в Зимогорье и ежедневными, полными опасностей поездками в Безветров и обратно, учение в городе казалось ему настоящим, почти курортным отдыхом. Однако даже самый страшно утомленный, замученный человек не может отдыхать до бесконечности, и Петровский начал постепенно скучать.
У него в областном центре не имелось ни родных, ни даже дальних знакомых, не у кого было остановиться и с кем скоротать вечер. Капитан Левада либо приезжал утром на занятия прямо из Безветрова на электричке, либо, если учёба затягивалась, ночевал в городе у своего старшего брата, который жил на Пражской улице. Старлей виделся с ним только во время семинаров и коротких перерывов на кофе.
Оставались долгие, пустые свободные вечера, которые можно было кое-как заполнить походами в кино, чтением детективных романов или просмотром фильмов с сериалами вперемешку. Ну и, конечно, бесцельными, но приятными прогулками по освещенному, праздничному городу и посещениями многочисленных кафе, где подавали отличный латте и пирожные.
Не раз и не два старший лейтенант ловил себя на том, что до неприличия, почти бестактно пристально, вглядывается в лицо каждого встречного высокого блондина на улице, машинально отыскивая знакомый приметный шрам над левым глазом. В глубине думы он рассуждал так: если «человек со шрамом» не живет постоянно в самом Безветрове, то свои бандитские вылазки в наш район он может совершать, только имея базу и укрытие в областном центре. Значит, его можно случайно встретить именно здесь, в многолюдном месте.
Петровский в глубине души продолжал надеяться на счастливый, почти невероятный случай. Как это было бы здорово – встретить опасного преступника тут, в людном месте, и задержать его с поличным! Или хотя бы проследить за ним до его логова. «Да у тебя, братец, – урезонивал он сам себя с горькой усмешкой, – это уже превратилось в самую настоящую навязчивую идею, в манию – постоянно отыскивать на чужих лицах особые приметы, словно ты не участковый, а портретист-криминалист. Стыдно должно быть, старого пса новым трюкам не научишь».
***
Как-то раз, прогуливаясь по оживленной улице без всякой определенной цели, Петровский среди разнообразных, пестрых рекламных щитов и афиш, которыми были плотно оклеены высокие дощатые заборы, отделяющие шумную стройку очередного офисного здания от тротуара, заметил большую, яркую театральную афишу. Крупными красными буквами на ней было напечатано: «Злые ду́хи». Ниже шел обычный, стандартный список актеров, занятых в этом спектакле, фамилии режиссера-постановщика и директора театра – имена, впрочем, ничего Петровскому не говорившие, а также стандартные объявления о времени начала спектакля и месте продажи билетов.
Но старший лейтенант, словно пригвожденный, остановился перед афишей и несколько раз подряд перечитал весь текст, особенно внимательно вглядываясь в фамилии исполнителей. Что-то знакомое, задевшее какой-то внутренний нерв, мелькнуло в его сознании, но он никак не мог уловить, что именно. Затем он решительно свернул в сторону и направился к театральной кассе. Ему невероятно повезло: сумел купить билет на сегодняшний вечерний спектакль. Кто-то, заказавший билет заранее, по какой-то причине не явился за ним, и Станиславу Николаевичу досталось прекрасное место во втором ряду партера – почти у самой сцены.
Он с таким нетерпением, с таким волнением ждал начала этого спектакля, что пришел в театр за целый час до поднятия занавеса, хотя обычно был человеком сдержанным и не склонным к излишним эмоциям. В душе подсмеивался над самим собой, над своим мальчишеским нетерпением. Даже в далекие молодые годы, признаться честно, ни на одно свидание с самой красивой девушкой не спешил с таким сильным, почти лихорадочным волнением, как сейчас в этот театр.
В театральном фойе Петровский купил программку и жадно, строчка за строчкой, начал ее изучать. Из нее он почерпнул немало любопытных сведений о самой комедии, об ее авторе, имя которого когда-то мельком слышал в средней школе, но давно забыл, а также о разных исторических постановках этой комедии, которая шла на местной сцене уже не один десяток лет. О шрамах, однако, к его разочарованию, в программке не было сказано ни единого слова.
Наконец тяжелый, расшитый золотом занавес медленно поднялся. Сначала Петровский очень внимательно, стараясь не пропустить ни одной детали, следил за развитием сценического действия, за интригой пьесы. Но тут на сцене появился один из главных героев – некий капитан Марский, храбрый офицер и дуэлянт. И в тот же миг сердце старшего участкового ёкнуло и замерло: над левым глазом этого актера, как живой, виднелся яркий, багровый шрам – треугольной формы, точь-в-точь такой, как описывали свидетели на лбу безветровского бандита.
Станислав Николаевич лихорадочно, дрожащими пальцами пробежал глазами программку, отыскивая фамилию исполнителя. Роль капитана Марского исполнял известный, популярный актер, Заслуженный артист РФ Геннадий Литвинов. Он весьма и весьма походил по внешности на «человека со шрамом» – светловолосый, правда, с несколько редкими, но все же светлыми волосами, статный. Только ростом, судя по свидетельским показаниям, безветровский бандит был немного повыше – но это могла быть неточность восприятия.
Не прошло и минуты, как Петровскому пришлось пережить новое, еще более сильное, потрясение: на подмостки вышел другой герой пьесы – тоже офицер, но в мундире другого полка – и у него, представьте себе, был точно такой же шрам на лбу, но на этот раз над правым глазом. Однако форма и цвет шрама были те же – треугольной формы, ярко-багрового цвета, словно у Литвинова.
С этого неожиданного момента старший лейтенант уже совершенно не мог следить за развитием пьесы, за ее сюжетом. Как зачарованный, как прикованный, он не отрываясь глядел только на этих двух актеров – на их лица, на зловещие, привлекающие внимание шрамы. Второй актер, игравший роль ротмистра, был еще больше, чем Литвинов, похож на того, кто занимал мысли участкового днем и ночью – он был светловолосым, довольно высокого роста, с гордой осанкой.
Если бы его проклятый шрам был на левой стороне лба, а не на правой – кто знает, хватило бы у Станислава Николаевича терпения дождаться конца спектакля, не сорвал бы он представление, не ринулся ли бы он немедленно, не дожидаясь финала, за кулисы? И не задержать, так хотя бы взять показания у этого актера, узнать его имя и адрес. К счастью для театра и для всех зрителей, до этого не дошло, и спектакль не был сорван полицейским рвением.
Петровский, надо признать, очень редко бывал в драмтеатре, почти никогда. Какие такие театры в Зимогорье? Даже если какой-нибудь заезжий коллектив из областного центра приезжал на короткие гастроли в Безветров, и то выбраться на такое представление из его глухой, заснеженной деревни, отдаленной от райцентра более чем на пятнадцать километров по разбитым проселкам, было делом почти невозможным, требовавшим целого дня. И в кино попасть в его районе было не легче – ближайший кинозал находился в Безветрове. Старший лейтенант, правда, не раз видел исторические, костюмированные фильмы во время службы в армии, но ему никогда, ни разу в жизни не доводилось побывать на настоящем, полноценном театральном спектакле, где так много, так сильно зависит от хорошего, умелого, реалистичного грима.
Станислав Николаевич, конечно, прекрасно понимал здравым смыслом, что невозможно найти двух взрослых актеров с настоящими, природными шрамами на лбу – у одного над левым, у второго над правым глазом, это было бы невероятным совпадением. Значит, шрамы сделаны искусственно, с помощью театрального грима. И ему нестерпимо, до зуда в пальцах, захотелось узнать, как именно это делается, какой техникой, и как выглядят актерские лица без этого грима, в обычной, повседневной жизни.
Время первого антракта пролетело незаметно, и Петровский, как только занавес опустился, немедленно, раздвигая локтями зрителей, прошел в фойе и решительно подошел к пожилому, важному билетеру в форменной куртке.
– Извините, пожалуйста, – сказал он, стараясь придать голосу максимальную убедительность и протягивая удостоверение. – Мне очень нужно срочно увидеться с актёром Литвиновым.
– Он что-то натворил? – с легкой, вежливой улыбкой осведомился контролер.
– Так просто, проверяю кое-что, – смущенно ответил Петровский, чувствуя, как краснеют уши. – И вообще, мы когда-то были довольно хорошо знакомы с Геной, но не виделись много-много лет, – лихо, почти без запинки фантазировал старший лейтенант. – Он, помню, был очень симпатичный, добрейший человек. А какой весельчак, душа компании, балагур!
– Это сущая правда, – охотно подтвердил билетер, польщенный вниманием к знаменитому артисту. – Литвинов у нас – замечательный человек, любимец публики и женщин. Но сейчас, к великому сожалению, вам его не удастся увидеть. Во время спектакля никому из посторонних категорически не разрешается проходить за кулисы, это железное правило. А после спектакля уставшие, измотанные актеры спешат по домам, к своим семьям, их не удержишь. Если хотите повидаться с Геннадием Михайловичем, приходите завтра утром, часов этак в десять. Завтра у нас назначена репетиция нового спектакля, и все актеры, включая него, будут в театре с утра.
– В восемь утра? – переспросил Петровский, надеясь, что сможет совместить с занятиями.
– Нет, репетиция начинается ровно в десять. Раньше двенадцати, я вам советую, приходить не стоит, потому что актеры будут заняты на сцене по меньшей мере до полудня, освободятся только к обеду. Подойдите к служебному подъезду на улице Вербной, спросите меня – я там обычно дежурю, провожу вас в грим-уборную Литвинова или, если его не будет, вызову его из репетиционного зала.
Старший лейтенант, душа не на месте, поблагодарил билетера, досидел спектакль до конца, но уже не воспринимая ни одной реплики, думая только о завтрашнем дне.
***
Освободившись под каким-то благовидным предлогом от утренних занятий в отделе криминалистики, сославшись на неотложную служебную необходимость, старший лейтенант уже около одиннадцати часов утра был у заветных дверей театра. Билетер, с которым он вчера разговаривал, встретил его с кислой, огорченной миной на лице.
– Не повезло вам сегодня, товарищ старший лейтенант, совсем не повезло, – с сожалением покачал он головой.
– Что случилось? – встревожился Петровский, чувствуя, как внутри все холодеет.
– Геннадия Михайловича сейчас, увы, нет в театре, и сегодня его уже не будет.
– Как же так? Вы же мне вчера совершенно точно сказали, что он придет около десяти утра на репетицию.
– Он, действительно, пришел без опоздания, ровно к десяти. Но, на наше несчастье, репетицию пришлось отменить в последнюю минуту, потому что тяжело заболели сразу две ведущие актрисы, у них высокая температура, – билетер развел руками. – Грипп, проклятая эпидемия.
– Грипп, – повторил Петровский, который и сам постоянно чихал последние дни.
– Он самый, свирепствует по всему городу. Кто еще кое-как держится на ногах – тот с ужасом ждет своей очереди слечь в постель. Наш директор театра даже издал приказ и просил всех актеров, занятых в вечерних спектаклях, сообщать о своем самочувствии с самого утра, чтобы в случае чего можно было срочно найти замену. Вот и Гаврилов звонил сегодня, сказал, что чувствует себя из рук вон плохо, но если не станет еще хуже, то, так и быть, к вечеру приползет в театр, не подведет.
– Что же мне теперь прикажете делать? – совсем расстроился старший лейтенант, и его лицо вытянулось.
– Я, честно говоря, передал Геннадию Михайловичу, что вы должны прийти к нему сегодня утром по очень важному личному делу, – сказал билетер. – Но он, к сожалению, не захотел ждать, сославшись на занятость и плохое самочувствие. У него тоже, говорят, голова болит.
– Досадно, очень досадно, – пробормотал Петровский. – Для меня эта встреча чрезвычайно, невероятно важна. Можно сказать, жизненно необходима.
– А вы попробуйте, – билетеру стало искренне жаль полицейского с таким огорченным, растерянным лицом, – поискать его в ближайшем кафе, которое называется «Театральное». Геннадий Михайлович, если у него есть свободная минутка, частенько заглядывает туда после репетиций или перед спектаклем. Я видел своими глазами, как актеры, выйдя из служебного подъезда, дружно двинулись в ту сторону.
– А где находится это кафе? Я нездешний, плохо ориентируюсь.
– Очень просто: в двух минутах ходьбы отсюда. Пересечете небольшую площадь, потом свернете налево, на улицу Белозерскую, и с левой же стороны сразу увидите стеклянный, застекленный павильон, очень приметное здание, издалека видно.
Старший лейтенант горячо поблагодарил билетера и быстрым шагом, почти бегом, направился прямо в указанное кафе, боясь упустить время.