"Особая примета". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 26
За одним из столиков, в самом конце зала, в уютной нише, он с первого взгляда узнал и сразу же увидел того самого актера – Геннадия Литвинова. Тот сидел в обществе не одной, а сразу двух удивительно красивых, изящно одетых молодых девушек, которые слушали его с восторгом, раскрыв рты. К счастью для Петровского, ближайший к ним столик оказался совершенно свободным, и старшему лейтенанту удалось незаметно, с большим тактом, расположиться так, чтобы не терять артиста из виду, но и не привлекать к себе его внимания. Он сделал заказ – черный кофе и пирожное – и стал внимательно, пристально, как сыщик, изучать лицо популярного актера при ярком дневном освещении, падающем из больших окон кафе.
Здесь, в уютном кафе, без привычного сценического яркого грима, без парика и костюма, Геннадий Михайлович оказался совсем не таким молодым, каким выглядел на сцене вчера вечером. Настоящие его волосы были заметно седоватые, с обильной проседью, а не ярко-светлые, как в спектакле, – явно крашеные. К тому же его лоб был совершенно чист, никакого шрама, ни слева, ни справа – только легкие морщины. К столику артиста, словно мотылёк на свет, подсела еще одна поклонница, третья, и все три девушки, не скрывая своего обожания, не спускали с актера восторженных, блестящих глаз и буквально ловили каждое его слово.
«Как это ему, черт возьми, удается? – с горечью и невольной завистью подумал старший участковый, делая глоток остывшего кофе. – Я, кажется, моложе его лет на десять, если не больше, а ни одна из этих красавиц, будьте уверены, даже не взглянет в мою сторону, не обратит на меня ни малейшего внимания. Ни китель, ни погоны, ни моя пресловутая «трапеция» тут не помогут. Эх, жизнь».
Актер, судя по оживленной жестикуляции и довольным лицам собеседниц, рассказывал что-то необычайно смешное – вероятно, очередную байку из театральной жизни. Обе его юные, элегантно одетые спутницы весело, заливисто смеялись, запрокидывая головки. Потом та, первая, что сидела ближе к выходу, поднялась и, мелодично попрощавшись, упорхнула к выходу, изящно покачивая бедрами. Вторая же, более смелая и настойчивая, что-то долго, доверительно, почти интимно шептала, склоняясь своим хорошеньким личиком к самому уху Литвинова, касаясь его плеча. Наконец и эта красотка, что-то прошептав на прощание, с сожалением поднялась и плавно, словно плывя по паркету, направилась к выходу, щедро одаривая попадавшихся на пути посетителей кафе ослепительными улыбками и кокетливыми кивками.
В этом кафе, как понял Петровский, все более или менее постоянные посетители знали друг друга, обменивались приветствиями и новостями.
Артист остался за столиком в полном одиночестве. Он не торопясь, смакуя, допивал свой остывший кофе, задумчиво глядя в окно.
«Сейчас или никогда, – принял твердое, окончательное решение Петровский, чувствуя, как колотится сердце. – Медлить нельзя, упущу момент». Он решительно поднялся с насиженного места и уверенным шагом подошел к соседнему столику, за которым восседал артист.
– Геннадий Михайлович Литвинов, если не ошибаюсь? – произнес он негромко, но внятно, слегка поклонившись.
– Да, это я, собственной персоной, – актер казался слегка удивленным таким неожиданным визитом незнакомца, но ничуть не испуганным. – Это вы, простите, должны были прийти сегодня утром в театр, чтобы повидаться со мной? Мне передал билетёр, что меня ждет какой-то старый знакомый, но, извините, я никак не могу припомнить...
– Да, это я, – подтвердил Петровский, чувствуя неловкость. – Простите меня, пожалуйста, ради бога, за вторжение и беспокойство в ваше личное время. Меня зовут Станислав Николаевич Петровский. Старший лейтенант полиции из маленького городка Зимогорье, что в Безветровском районе.
– Очень, очень приятно познакомиться, – актер вежливо привстал и протянул офицеру свою холеную, ухоженную руку для рукопожатия. – Прошу вас, присаживайтесь, господин старший лейтенант, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. Билетёр сказал, что меня хотел видеть мой старый приятель или знакомый. Видимо, вы немного слукавили?
– Признаюсь честно, это была всего лишь невинная, вынужденная ложь во благо, – повинился Петровский. – Ведь если бы я сказал ему чистую правду, что совершенно посторонний человек и к актёру Литвинову у меня нет никакого личного дела, он вряд ли стал бы мне помогать, верно? А у меня к вам, Геннадий Михайлович, на самом деле есть очень важное, хотя и не совсем обычное служебное дело.
– Что ж, я вас внимательно слушаю, – актер откинулся на спинку стула, с легким любопытством разглядывая своего собеседника. – Чем могу служить? Я человек законопослушный, штрафы и налоги плачу исправно.
– Я видел вас вчера вечером на сцене в спектакле «Злые духи», – начал Петровский, стараясь не выдать своего волнения.
– Ого! – заметно оживился Литвинов, польщенный вниманием. – Вам понравилась моя новая трактовка роли капитана Марского? Я, знаете ли, всегда считал и продолжаю считать, что эту бессмертную комедию надо играть именно так, как ее, скорее всего, чувствовал и задумывал сам великий автор, в его же эпоху, а не делать из нее пошлый, дешевый гротеск и фарс, как некоторые современные режиссеры. Эта комедия прочно, кровно связана со своей исторической эпохой, с ее нравами и понятиями о чести.
– Целиком и полностью с вами согласен, – старшему лейтенанту, который со школьной скамьи не читал пьес (единственными авторами были Гоголь и Островский), было довольно трудно поддерживать такой высоколобый, профессиональный разговор. Однако, как хороший, опытный стратег, он решил на время полностью соглашаться во всем с известным, популярным актером, завоевывая его доверие. – Вы играли, я считаю, просто великолепно, блестяще, я прямо-таки глаз не мог оторвать от сцены, от вас. Для нас, бедных провинциалов, возможность увидеть такую высокую игру, такой талант – это в самом деле огромное, незабываемое событие на всю жизнь, вспоминаешь о нем потом много-много месяцев.
– Это очень, очень мило с вашей стороны, – Литвинов про себя отметил, что этот застенчивый деревенский полицейский, несмотря на свой простоватый вид, на удивление симпатичен и, судя по всему, вполне интеллигентен и тонок. И откуда только, интересно, он так хорошо, профессионально разбирается в театральном искусстве?
– К тому же, – продолжил Петровский, переходя к главной цели своего визита, – меня невероятно заинтересовал ваш сценический грим. А точнее – вот этот искусственный шрам над левым глазом, который вы так мастерски изображаете. Должен вам сказать по секрету, что в нашем Безветровском районе вот уже больше двух лет действует неуловимый, дерзкий бандит, которого в народе и в полиции прозвали «человек со шрамом». Его многочисленные жертвы и свидетели почти в один голос в своих показаниях утверждают, что на лице у этого преступника – такой же шрам, точь-в-точь похожий на шрам вашего капитана Барского. Треугольный, ярко-багровый, над левым глазом.
– Надеюсь, – актер рассмеялся мягким, добродушным смехом, – я сам лично, моя внешность ничем не напоминают этого вашего опасного бандита? А то, знаете, неловко как-то...
– Нет, нет, что вы, ни в коей мере, – поспешил заверить его старший участковый. – Тот, судя по показаниям, значительно выше ростом и, очевидно, моложе вас, хотя точный его возраст определить трудно, потому что нижнюю часть лица он тщательно прячет под черной маской. Виден только лоб с багровым треугольным шрамом и неестественно светлые, почти белые волосы.
– И, несмотря на все ваши немалые полицейские усилия, вы так и не смогли до сих пор разыскать живого человека с таким приметным шрамом на лбу? И впервые в жизни увидели подобный шрам вживую только вчера, у меня на лице, на сцене театра, не так ли? – актер уже сам начал догадываться, куда клонит полицейский.
– Как вы проницательно догадались? – удивился Петровский. – А ведь, знаете, мы разослали объявления о розыске по всем окрестным районам, расклеили их на столбах, в полицейских участках, опубликовали в местных газетах.
– Видите ли, уважаемый, – Литвинов перестал улыбаться и заговорил серьезно, почти назидательно, как профессор на лекции. – Существуют два принципиально разных, даже противоположных способа скрыть свое истинное лицо от посторонних глаз, особенно от полиции. Первый способ, очень трудный в исполнении, требующий большого искусства, – это сделать свое лицо совершенно обыкновенным, заурядным, ничем не бросающимся в глаза, так, чтобы смотрящий на тебя человек запомнить это лицо был просто не в состоянии. Обычный, среднестатистический нос – не большой и не маленький, обычный лоб, обычные брови, бесцветные волосы, рост средний, телосложение заурядное, кожа не слишком бледная и не слишком загорелая. Смотришь на такого человека, и через минуту уже забываешь, как он, собственно, выглядел, будто его и не было. Второй, прямо противоположный метод – искусственно придать своему лицу какие-то резкие, бросающиеся в глаза, запоминающиеся черты. Если, скажем, я приставлю себе, с помощью того же профессионального грима, огромный, сизый, блестящий нос, как у заядлого пропойцы и драчуна, то все вокруг будут видеть и запоминать только этот чудовищный нос, и никто не обратит ни малейшего внимания на все остальные черты моего лица – на форму глаз, подбородка, скул. Сними я этот дурацкий нос, пройди мимо тех же людей через пять минут – и меня никто в мире не узнает, даже моя собственная мать.
Старший лейтенант слушал актера с огромным, почти благоговейным вниманием, боясь пропустить хотя бы слово.
– Вы говорите, что у вашего неуловимого бандита необычайно светлые, белые волосы и яркий, треугольный шрам как раз над левым глазом. Это сразу заметили и запомнили все без исключения свидетели. Но остальная часть лица у него, вы сказали, прикрыта черной маской, однако ведь глаза-то, по-вашему, остаются открытыми, он их не прячет. Скажите, товарищ старший лейтенант, кто-нибудь из свидетелей пытался описать вам, какого цвета и формы у этого человека глаза, какой разрез, какие брови и ресницы?
– Нет, – после недолгого раздумья честно признался Петровский. – И в самом деле, никто. Ни в одном свидетельских показаниях, ни в одном протоколе допроса нет ни единого упоминания про цвет глаз преступника, не говоря уже о форме бровей или длине ресниц. Я как-то не обращал на это внимания до сих пор.
– Разумеется, не обращали, и свидетели в том числе. Потому что все они, словно загипнотизированные, пялились на этот самый ярко-красный, неестественно бросающийся в глаза шрам на лбу. А также – на неестественно, кричаще светлый, редкий оттенок волос, который тоже не может быть природным. Преступнику достаточно после налета зайти в укромное место, стереть мокрой тряпкой или платком этот дурацкий шрам со лба, снять яркий парик и спрятать его в глубокий карман – и он будет в полнейшей безопасности, даже если случайно столкнется нос к носу с собственной жертвой через пять минут. Жертва увидит совершенно другого, незнакомого человека и пройдет мимо.
– Парик?! – изумленно воскликнул Петровский, широко раскрыв глаза. – Вы думаете, он носит парик?
– Уверен на сто процентов, это же элементарно, – кивнул Литвинов. – Конечно, парик. Этот ваш «человек со шрамом», как я погляжу, неплохой, даже очень хороший психолог-любитель. Он надевает яркий, неестественный парик, который сразу бросается в глаза, отвлекая внимание от всего остального лица. Это еще один, и очень важный, его козырь, – Литвинов совершенно случайно, не задумываясь, вслед за лейтенантом употребил этот условный, газетный термин. – Вы можете разыскивать его хоть до самого страшного суда и ни за что на свете не найдете, если не поймете этого простого фокуса. Если же вам чисто случайно и удастся схватить кого-то похожего по приметам – высокого блондина со шрамом – это наверняка будет совершенно ни в чем не повинный человек, который просто имеет несчастье иметь похожий шрам от природы или от давней травмы.
– Вы абсолютно правы, Геннадий Михайлович, – сокрушенно покачал головой Петровский. – Мы уже не раз и не два задерживали таких мужчин со случайными шрамами на левой стороне лба, хотя и не совсем похожими на тот, приметный, треугольный. После долгой, утомительной проверки нам оставалось только краснеть от стыда и извиняться перед ними за доставленные неудобства.
– А что касается самого шрама, – продолжал актер тоном учителя, – то соорудить его на лице – пара пустяков, даже ребенок справится. Немного «вишневки» – и дело в шляпе, как говорится.
– «Вишневки»? – переспросил лейтенант, нахмурив лоб. – В смысле, вишневой наливки? А при чем здесь алкоголь?
Литвинов расхохотался – громко, заливисто, от души.
– Простите, ради бога, – извинился он, вытирая выступившие слезы. – Я совсем забыл, что вы не из нашей актерской братии, не из театральной тусовки, и употребил сугубо профессиональное, жаргонное словечко. Видите ли, на нашем актерском сленге разные оттенки и цвета грима имеют свои особые, забавные названия. «Вишневкой» мы, артисты, между собой именуем специальный грим темно-красного, вишневого цвета, которым я, собственно, и рисую себе на лбу этот самый треугольный шрам капитана Марского. Очень удобно, быстро сохнет и выглядит натурально.
– А любопытно, – задумчиво проговорил Петровский, – почему ваш бандит делает себе точно такой же, похожий шрам треугольной формы и тоже именно над левым глазом, а не над правым и не какой-нибудь другой формы? Неужели он читал автора пьесы, в которой вы играете? Или, может быть, видел эту вашу комедию «Злые духи» на сцене и позаимствовал образ? Это сужало бы круг поиска...
– Весьма возможно, – пожал плечами актер. – А вы, кстати, обратили внимание: я играю в парике, вы натурально видите меня сейчас с моими собственными волосами, с проседью. Для роли же надеваю парик.
– Заметил, – кивнул Петровский. – А зачем вам парик, если у вас и своих волос достаточно? Вон какие густые.
– Видите ли, товарищ старший лейтенант, я прежде всего должен выглядеть намного моложе на сцене, ведь мой герой – офицер в расцвете сил. А мои собственные волосы, согласитесь, уже заметно поседели, они не годятся для молодого капитана. Такие же ярко-светлые, начинающие редеть на висках волосы, как у меня в парике, вполне, поверьте, подходят для человека в возрасте персонажа – ему около сорока, не больше. Так что парик – это тоже часть маскировки, отвлечения внимания. Яркий цвет бросается в глаза, люди запоминают его, а не черты лица.