Миска была из-под компота. Я это помню точно, потому что на дне ещё видно синее колечко от слив, которое не отмылось за шесть лет. Каждое утро в семь пятнадцать я беру её с подоконника, достаю из кармана пальто пакетик «Вискаса» и иду к торцу дома, где теплотрасса чуть приподнята над землёй и снег там тает первым. Зачем объяснять. Они там ждут.
Сегодня было градусов восемь мороза, не больше. Воздух такой, что его чувствуешь на зубах, чуть горьковатый, как будто жуёшь металл. Я надела шерстяные варежки поверх тонких перчаток, потому что руки у меня мёрзнут быстро, и пальцы потом долго не слушаются. Пальто у меня тёмно-синее, старое, но тёплое, с широкими карманами, в которые входит три пакетика «Вискаса» и сложенный пакет для миски. Я проверила: корм на месте. Замок клацнул. Я вышла.
Во дворе было тихо, как бывает только до половины восьмого, пока люди ещё собираются, а дети ещё спят. Фонарь у второго подъезда мигал, как мигает уже, наверное, год. Снег под ногами хрустел коротко, сухо. Я шла мимо детской площадки, где качели стояли неподвижно, мимо скамейки, где летом сидят старухи с первого этажа, мимо мусорных контейнеров. Запах от них зимой почти не чувствуется, и это единственное хорошее в морозе.
Рыжий сидел уже там. Он всегда первый. Здоровый, рыжий, с левым ухом, от которого осталось только половина, и это почему-то не делает его жалким, а делает значительным. Он посмотрел на меня без спешки, как смотрит хозяин на гостя, которого ждал, но не торопился встречать. Я поставила миску на трубу теплотрассы, там где не скользит, надорвала пакетик зубами, потому что в варежках не получается, и высыпала корм. Рыжий прыгнул не сразу. Он ещё секунду смотрел. Потом наклонился.
Пришли ещё четверо. Серая с белым пятном на носу, которую я про себя зову Носатой. Два полосатых брата, которые всегда едят из одной стороны миски, хотя места хватает. И маленькая чёрная, почти невидимая в темноте, только глаза светятся. Я высыпала второй пакетик. Стояла и смотрела, как они едят, слушала этот негромкий хруст и чавканье, видела, как пар идёт от их спин на морозе, и чувствовала сквозь варежки тепло трубы, к которой прислонилась рукой.
Двенадцать лет я живу одна. Фёдора не стало в феврале, в пятницу, тихо, во сне, так что я не успела ни проститься, ни испугаться. Дочь живёт в Екатеринбурге, звонит по воскресеньям. Внуки выросли и стали заняты. Я не говорю об этом вслух, потому что это моё и никому не нужно. Но в семь пятнадцать, когда я стою у теплотрассы и Рыжий трётся щекой о мою ногу, оставляя на синем пальто рыжие волоски, которые я потом снимаю поштучно, мне не нужно никуда торопиться.
– Зинаида Петровна.
Я обернулась. Марина Дробышева стояла в трёх метрах, в пуховике, с сумкой через плечо. Она всегда ходит быстро, даже когда стоит. Вернее, она не стоит по-настоящему, она всегда чуть переступает с ноги на ногу, как будто готовится идти. В руках у неё был телефон, и она, кажется, уже фотографировала. Или просто держала.
– Доброе утро, – сказала я.
– Зинаида Петровна, мы с соседями хотим поговорить об этом. – Она кивнула на миску, на кошек, на всё разом. – Это нарушение санитарных норм. Кормление безнадзорных животных в жилых дворах регулируется. Есть правила.
Я посмотрела на миску. Рыжий продолжал есть. Носатая отошла и начала умываться.
– Они голодные, – сказала я.
– Я понимаю, что вы так думаете. – Марина говорила без злости, ровно, как читают вслух инструкцию. – Но у нас дети. Коты оставляют экскременты на детской площадке. Это риск для здоровья. Токсоплазмоз, лишай, гельминты. Это медицинские факты, не чьё-то мнение.
Я не ответила. Она была права в том, что говорила. И я была права в том, что делала. Но это не то, что я могла сказать вслух, потому что это не укладывается в слова так, чтобы другой человек услышал.
– Зинаида Петровна, мы уже написали в управляющую компанию.
Я взяла миску. Кошки отступили. Рыжий остался стоять, смотрел на Марину, потом на меня.
– Хорошо, – сказала я и пошла к подъезду.
Она что-то ещё говорила за спиной, про санэпидстанцию, про жалобу, про права других жильцов. Слова оседали в морозном воздухе и рассыпались. Я дошла до двери, потянула ручку и увидела листок, приклеенный скотчем чуть выше уровня глаз.
На листке было написано крупно, принтером: «ЖАЛОБА жильцов дома на систематическое нарушение санитарных норм». Ниже, мелким шрифтом, про антисанитарию, про кошек, про угрозу здоровью детей. Ещё ниже шли подписи. Я насчитала восемь.
Читала медленно. Дошла до шестой подписи. Остановилась.
Там стояло имя, которое я не ожидала. Не потому что это был враг. А потому что это был человек, которому я три года назад отдала банку варенья из своей малины, которого я встречала каждую среду в прачечной и с которым разговаривала про погоду и про то, как плохо стали делать стиральные машины. Человек, который здоровался первым. Всегда.
Я убрала руку от листка. Миска была холодная.
Я зашла в подъезд. Не оглянулась.
Что стояло за этой подписью и почему я не выходила во двор четыре дня – об этом во второй части. Подпишитесь, чтобы не пропустить