Пашка приехал через два дня. Оброс щетиной за это время и когда, он хотел поцеловать Анну, та ойкнула и отстранилась.
- Паша, ты колючий какой. Побрейся.
Пашка не обиделся. Ему и самому было неприятно таким ходить. А тут еще и целоваться полез. Он обнял жену, прошептал, что обязательно побреется. Но все же не удержался, осторожно поцеловал в макушку.
Они сидели за столом и он рассказывал о том, что говорил ему врач на прощание. О том, что Клавдия начала чувствовать свои ноги. только вот встать на них еще не может. Но врачи надеются, что она встанет. Организм сильный, борется. Лечить ее будут. А им ждать надо.
Сентябрь зазолотил Ветлянку. Анна любила это время года. Начало осени, словно начало новой жизни. В школе начались занятия. Отучились неделю, а потом всей школой, кроме малышей, отправились на картошку. Так уж заведено было.
Дни пролетали один за другим. Картошка в колхозе, а после обеда вторая смена на своем огороде. Пашка приходил позже. К этому времени у Анны уже стояли мешки, дожидались хозяина, чтоб спустил их в подвал.
Только через две недели Анна выбралась в город. Одна, без Пашки. Ей было непривычно осознавать, что едет она к свекрови не как к врагу, а как к родственнице, пусть еще не любимой, не прощенной до конца в душе. И без Пашки ей было не очень-то хорошо.
Клавдия разулыбалась, увидев вошедшую в палату сноху. Она уже не лежала плашмя, под спину ее были подложены подушки и она почти сидела, вытянув ноги. Анна начала выкладывать на тумбочку гостинцы из дома, пироги, вареные яйца, последние огурцы, снятые утром с грядки. Хоть кривенькие, крючковатые, но свои. Свежие. Поставила бутылку с молоком, заткнутую пробкой из газеты.
Клавдия никогда не держала свою корову. Считала, что больно уж канительно с ней. Еще и налоги плати, да государству молоко сдавай. Но без молока они не бывали. Пашка то одному на тракторе подсобит, то другому. Вот и рассчитывались люди молоком с ним.
- Ох, Аннушка, куда ты столько-то привезла. Я разве съем. - Запричитала Клавдия, а сама поглядывала на соседок по палате. Довольна была, что все видят, как о ней заботятся.
- Так сама не съешь, соседок своих угости.
Анна рассказывала, что сделано в доме, что убрали в огороде, а что еще осталось. О том, что капуста наливается, как барыня и свекла уродилась на зависть.
Клавдия же хвалилась, что она уже ноги свешивает с кровати, только когда врач тут. Одной он еще не велит так делать. О том, что голова стала меньше болеть. И мечтала о том, чтоб ее скорее выписали домой.
Пока разговаривали, санитарка не ходячим принесла обед в палату. Наказала Анне, чтоб помогла свекрови поесть. И опять Анна переступала через себя. Держала тарелку с похлебкой перед Клавдией, чтоб той было удобно хлебать, потом с кашей. В голове крутилось, что когда свекровь привезут домой, ей придется это делать каждый день не по разу, убирать за ней, мыть.
Анна готова была все это делать, лишь бы Клавдия не стала прежней. Это страшило ее больше всего.
После обеда Анну выпроводили из палаты. Тихий час. Поэтому она не стала там больше задерживаться, попрощалась и отправилась обратно домой. По дороге зашла в магазин, купила пряников, ландрину пакетик. Пришлось постоять в очереди. Но хоть домой приедет не с пустыми руками.
Нюрку Анна встретила на околице, когда прошла от дороги через поле. День уже клонился к вечеру, солнце висело низко, и тени от берез ложились на дорогу длинными, синими полосами. Нюрка стояла босая, в рваном платке, и перебирала в ладонях рябиновые грозди.
- Здравствуй, Нюра,- сказала Анна, замедляя шаг. - Холодно ведь. Обулась бы. Осень на дворе. Смотри простынешь.
Нюрка залопотала что-то на своем языке, понятном только ей. Анна раскрыла сумку, достала из бумажного кулечка три пряничка, из другого горсть ландрина. Карамельки, словно камешки, посыпались в испачканную землей Нюркину руку. Гостинцы мигом оказались в кармане кофты.
Анна заторопилась домой, Нюрка засеменила за ней, продолжая о чем то говорить. Возле сторожки она неожиданно обогнала Анну, ухватила ее за руку и потянула за собой. Анна послушалась, пошла за ней следом в сторону сторожки. Нюрка вела ее, как ведут поводыри слепых, с такой уверенностью, что сомнения отпадают сами собой.
Они прошли сторожку, пошли к церкви, которая давно была заброшена. Сначала здесь был склад. потом стояли трактора. Потом, когда колхоз окреп и появилась новая техника, построили базу, где и тракторам нашлось место. А церковь так и осталась стоять заброшенная. Теперь сюда редко кто заходил, даже подростки боялись
Но Нюрка не боялась. Она толкнула тяжёлую дверь, скрипнувшую так, будто кто-то застонал в темноте, и шагнула внутрь. Анна за ней.
Внутри было холодно, сыро и пахло гнилым деревом и ещё чем-то, давним, забытым, тем, что не выветривается даже за десятилетия запустения. Свет пробивался сквозь выбитые окна и ложился полосами на битый кирпич, на ржавые железки, на остовы каких-то механизмов, брошенных здесь давным-давно.
Нюрка продолжала тянуть Анну за собой. Подтащила ее к какой-то стене и показала пальцем.
Стена здесь была выше, темнее. Когда-то на ней была роспись. Но потом пришли люди, замазали всё известкой, побелили, сверху навесили какой-то щит с плакатом. Плакат истлел, щит рухнул, и белое неровное поле проступило на стене, бугристое, с трещинами.
Нюрка подошла, провела ладонью по шершавой поверхности, будто гладила живое. Кусок известки легко отвалился. Анна охнула.
Из стены на нее смотрело лицо.
Не сразу удалось разобрать, слишком много времени прошло, слишком много слоёв побелки. Но большие глаза тёмные и строгие не спутать ни с чем. Они смотрели прямо на Анну, сквозь неё, сквозь стены, сквозь время. Прямо в душу.
- Никола Угодник, - разобрала Анна в Нюркином бормотании.
Анна вспомнила, это был любимый святой ее матери. Ему она молилась при любой нужде. “ Чудотворец” выплыло откуда то из подсознания. И было что-то мистическое в том, что здесь его тракторами не забили, известкой не замазали. Он как был здесь, так и остался.
Анна подошла ближе. Осторожно, пальцем, провела по лику, освобождая от извести уголок рта, край бороды, складку на лбу. Под пальцами был не камень а что-то живое, теплое, словно стена дышала. Или это у неё стучала кровь в висках.
Анна не умела молиться. В городе, в школе, в комсомоле, там учили другому. Но сейчас, в этой пустой, холодной церкви, под взглядом древних глаз, которые видели и царей, и войну, и колхозные трактора, слова пришли сами. Не громко, не вслух, шепотом, почти неслышно.
- Господи, прости, - сказала она не Николаю, а кому-то большему, кто был там, за иконой, за стеной, за небом. - Я не знаю, как надо. Я не знаю, можно ли. Но если ты есть, помоги. Пашке помоги. Клавдии помоги. И мне помоги не ожесточиться. И ребёнка дай, если это не грех просить. А если грех, то дай сил принять.
Она постояла, опустив руки. Нюрка молчала. Ветер гулял по разбитому алтарю, перебирал битое стекло, и слышно было, как где-то под крышей возится голубь.
Нюрка взяла Анну за руку и повела к выходу. У двери остановилась, обернулась на лик, который смотрел из стены, и перекрестилась..
Они вышли. Дверь за ними захлопнулась, ударила, как выстрел. На дороге было пусто, только ветер гнал сухие листья, и солнце садилось, и звёзды уже загорались по краям неба.
- Спасибо, Нюра, - сказала Анна. - Ты мне что-то важное дала. Не знаю что, но важное.
Нюрка снова стала сама собой, приплясывала вокруг Анны и была похожа на девчонку. И опять бессвязные слова. Но Анна разобрала “Хоть не веришь, Он поможет. Всем поможет. Он услышит.”
Нюрка резко развернулась и побежала подпрыгивая к своей сторожке, что-то бормоча под нос.
А Анна стояла и смотрела на закрытую дверь, за которой в темноте, на холодной стене, из-под слоя извести проступал лик, и глаза его видели ее страх, ее надежду, ее маленькую, еще не родившуюся веру.
Домой она вернулась затемно. Пашка сидел у окна, чинил какую-то снасть, поднял голову.
- Ты чего так долго. Я уж переживать начал. Думал, не случилось ли чего. Как там мать?
- Нюрку встретила. - ответила Анна. Она меня в церковь затащила.
- Зачем? - удивился он.
- Не знаю, - задумалась Анна, садясь рядом и кладя голову ему на плечо.- Но ты не поверишь, мне теперь легче стало.
Он не стал расспрашивать. А она ничего не рассказала. Подумала, что как-нибудь она его сводит туда. Пусть и он поглядит на это чудо. Пашка придвинул ей кружку с теплым чаем, и они долго сидели молча в тишине, в темноте, под стук маятника и далекий лай собак.
А за окном, над лесом, поднималась луна круглая, жёлтая, как окошечко в другой мир. И Анне казалось, что оттуда, с неба, на неё смотрит тот же строгий, печальный лик, который теперь будет сниться ей по ночам и будить в ней надежду.
Будто кто-то сказал "Я здесь. И я вижу тебя. Всё будет. Жди".
И она будет ждать. Что-что, а ждать она умеет.