После взрыва, уничтожившего школу вместе со штабом карателей, немцы словно взбесились. Они прочёсывали лес квадрат за квадратом, жгли деревни, расстреливали подозрительных. Воздух стал плотным, как вода перед штормом. В отряде имени Чапаева осталось шестьдесят три человека — тридцать семь убили при прорыве через болото, ещё пятеро отстали и сгинули в трясине.
Новый командир, старшина Егор Корнеев, собрал остатки в северной части леса — в осиннике, где даже днём царил серый, унылый полумрак. Землянок не рыли. Спали под еловыми лапами, ели сухари, размоченные в кипятке, и молчали. Молчали много. Разговоры теперь стоили жизни.
Маруся не спала третьи сутки. Она сидела у рации, вживую принимая сводки Совинформбюро, и каждый раз, когда голос Левитана произносил «от наших войск в районе Смоленска», в груди что-то обрывалось. Смоленщина. Их земля. Андрея земля.
Она перестала плакать на второй день. Слёзы кончились — так кончаются патроны в самом страшном бою. Осталась только пустота, которую надо было заполнить чем-то ещё. Она выбрала месть.
Но месть — это не нож, не пуля и даже не взрывчатка. Месть — это когда ты смотришь на человека и видишь не лицо, а мишень. Когда по ночам не снятся кошмары, потому что ты сама стала кошмаром.
— Ты бы поела, дочка, — сказал однажды Демьяныч, пододвигая к ней котелок с кашей. — Силы нужны. Воевать-то ещё долго.
Маруся посмотрела на него. Взгляд — серый, тяжёлый, как ртуть. Демьяныч, старый фронтовик, видавший и не такое, вдруг отвёл глаза.
— Ты не смотри так, — буркнул он. — Я не враг.
— Знаю, — ответила Маруся. — Прости, Демьяныч. Устала.
Она взяла ложку, проглотила две порции каши, не чувствуя вкуса. Третью выплюнула — живот не принимал. Свернулась калачиком у рации и провалилась в сон без сновидений. Через два часа её разбудил Корнеев.
— Вставай, связистка. Задание.
Корнеев был человеком старой закалки — без лишних слов, без чувств, без сожалений. В тридцать седьмом он служил на Халхин-Голе, в сорок первом под Москвой получил три ранения и всё равно выжил. Говорили, что его шинель пробита в семнадцати местах, а самого Егора не берут ни пуля, ни осколок. Сам он на это только усмехался:
— Меня смерть пока не нашла. Жирная, ходит по лесу, ищет — а я худой, в осинник залез.
Но сейчас Корнеев был мрачен как туча.
— Разведка донесла: в Прокудино прибыл новый комендант. Обер-лейтенант Ганс Фогель. Его из Берлина прислали, специально для борьбы с партизанами. Он вчера уже повесил десять человек — просто так, для острастки. Говорят, умный. Хитрый. И у него отряд — сто пятьдесят штыков, собаки, радиоперехват.
— Что нам делать? — спросила Маруся.
— Уходить дальше в лес. Но есть одна зацепка. Фогель ждёт поставку — новые миноискатели, боеприпасы, медикаменты. Обоз пойдёт через Студёный овраг послезавтра. Если мы его возьмём — ослабим Фогеля, получим снаряжение. Если нет — он нас найдёт рано или поздно.
Маруся слушала, и где-то в глубине сознания включился механизм, о существовании которого она не подозревала. Расчёт. Холодный, точный.
— Сколько человек выделяешь?
— Десять. Ты — радистка и штурман. Карту помнишь?
Маруся кивнула. Она помнила каждую тропинку в этих лесах — ещё с детства, когда бегала за грибами с отцом.
— У меня есть план, — сказала она. — Только слушайте, мужики.
Вечером в лагере пахло хвоей и тревогой. Десять человек, отобранных Корнеевым, сидели кружком у маленького костерка — такого, чтобы пламя не поднималось выше колена. Маруся чертила прутиком на земле схему оврага: обрыв слева, река справа, дорога посередине.
— Здесь, — ткнула она в изгиб оврага, — обоз обязательно сбросит скорость. Подъём крутой, грузовики пойдут на первой передаче. Бьём голову и хвост колонны. Средние машины сами встанут.
— А как с собаками? — спросил молодой партизан Веня, бывший студент, попавший в окружение под Вязьмой. — У Фогеля овчарки обученные.
— На собаках — я, — сказала Маруся.
Мужики переглянулись.
— Ты же связистка, — усомнился Веня. — Собаки — это… это специально.
— Собаки ненавидят запах крови, если они сыты, — ответила Маруся. — Перед операцией натравлю тропу мясом с отравой. Будут искать еду — найдут смерть.
— Откуда ты знаешь?
Маруся не ответила. Откуда — неважно. Важно, что она прочитала об этом в книжке по ветеринарии, которую нашла в сожжённой избе. Книжка лежала у печки, чудом уцелевшая. Маруся перелистывала её ночами, когда не могла заснуть, и запоминала всё — от строения позвонков до токсичных доз.
— Ещё вопросы? — спросила она.
Вопросов не было. Мужики смотрели на неё по-новому — не как на бабу, не как на связистку, а как на человека, который знает, что делает. Это страшило больше, чем вражеские автоматы.
Корнеев после совещания отозвал её в сторону.
— Ты, девка, смотри. Месть — она как наркотик. Сначала кажется, что придаёт силы. А потом — жрёт изнутри.
— Я знаю, — сказала Маруся.
— Нет, не знаешь. Ты думаешь, я не мстил? В тридцать девятом японца зарезал за брата. И что? Брат не воскрес. А я — жив. По сей день помню его лицо.
Маруся посмотрела на Корнеева. Впервые за всё время она увидела в его глазах не старшину, не командира — человека. Сломленного. Уставшего. Но живого.
— Егор, — сказала она тихо. — Я не хочу жить. Я хочу сделать так, чтобы те, кто повесил Андрея, тоже не жили. А после — хоть трава не расти.
Корнеев вздохнул, полез в кисет за табаком.
— Дура ты, — сказал он без злобы. — Но дело своё знаешь. Иди. Командуй.
***
На рассвете отряд вышел к месту засады. Шли молча, каждый знал свою позицию. Маруся расположилась на верхней кромке оврага, откуда просматривалась вся дорога. Автомат Андрея лежал рядом, приклад тёплый от её ладоней.
— По местам, — скомандовала она шёпотом. — Веня — гранатами по головной. Демьяныч — прикрываешь отход.
— А ты? — спросил Веня.
— Я — Фогеля. Если он в обозе.
— А если его нет?
Маруся усмехнулась горько..
— Значит, приедет в другой раз.
Ждали три часа. Солнце поднялось над оврагом, залило дорогу жидким золотом. Маруся не ела, не пила, не отводила взгляда от поворота. Она думала об Андрее. Как он шёл на виселицу — ровно, не сгибаясь. Как крикнул: «Брат за брата не в ответе». Как замер в петле, и сапоги его болтались в полуметре от земли.
Она не заметила, как по щеке скатилась слеза. Вытерла рукавом.
Колонна показалась из-за поворота ровно в десять. Три грузовика, два мотоцикла, легковушка — штабная, с антенной. Фогель был в ней — Маруся разглядела в бинокль офицерскую фуражку и рыжие усы.
— Веня, — прошептала она. — Головной.
Веня метнул гранату. Точность у бывшего студента была фантастическая — граната упала прямо под капот первой машины. Взрыв, металл, крики. Вторая граната — в легковушку. Но Маруся выдохнула: легковушка вильнула, и осколки ушли в землю.
— Чёрт! — выругалась она и вскинула автомат.
Дальше всё смешалось. Крики на немецком, лай собак (собаки были — три овчарки, они рвались с поводков, но тут же хватали отравленное мясо, разложенное Марусей), выстрелы, дым. Партизаны били сверху, с обоих склонов — немцы не ожидали атаки с воздуха. Точнее, не с воздуха — с неба, потому что овраг казался ловушкой, из которой нет выхода.
Маруся стреляла короткими очередями — Андрей учил. «Не жми на спуск, — говорил он, лежа с ней в землянке и показывая на автомате. — Жми — и ты пуляешь в молоко. Отпускай — и пуля идёт, куда надо. Как любовь: нельзя давить, можно только направлять».
Она убила троих. Не почувствовала ничего — ни радости, ни отвращения. Только тяжесть в руках и звон в ушах.
Бой кончился через пятнадцать минут. Немцы отступили — потеряли два грузовика, мотоциклы, восемнадцать человек убитыми. Фогель ушёл на легковушке — партизаны прострелили колесо, но машина укатила на трёх колёсах, поднимая пыль.
— Ушёл гад, — выдохнул Веня, сползая по склону. — Ушёл.
Маруся смотрела вслед. В бинокль она видела спину Фогеля — широкую, в мундире.
— Ничего, — сказала она. — Ещё встретимся.
Трофеи оказались богатыми: два пулемёта, ящик патронов, аптечка с морфием, миноискатель и — самое ценное — карта с отметками немецких постов. Но главное: Маруся нашла в разбитом грузовике чемоданчик с документами. Письма. Фотографии. Приказы.
Один приказ гласил: «Уничтожить партизанский отряд имени Чапаева, действующий в квадрате 4-7. Командир отряда — Белов (казнён). Остатки — до шестидесяти человек. Исполнитель — обер-лейтенант Фогель. Срок — две недели».
Маруся перечитала три раза. Потом сложила бумагу и спрятала за пазуху, рядом с сердцем.
— Что там? — спросил Демьяныч.
— Срок, — ответила она. — Две недели. Потом Фогель пойдёт нас выкуривать.
— И что делать?
Маруся посмотрела на небо — серое, низкое, какое бывает перед снегом. Зима приближалась.
— Будем охотиться, — сказала она. — Не он на нас. Мы на него.
Она приказала взять пленного — лёгкого, с перебитой ногой. Тот лежал в кузове, бледный, с дрожащими губами.
— Как фамилия? — спросила Маруся по-немецки.
— Майер, — ответил пленный. Карл Майер. Тот самый штабс-фельдфебель, который допрашивал Никиту. Он выжил при взрыве — откинуло в окно, сломал ногу, обгорел, но остался жив.
Маруся не знала этого. Но когда пленный назвал себя, она вдруг почувствовала странное — не ненависть, не гнев, а ледяной покой. Как будто где-то там, наверху, кто-то расставлял фигуры на шахматной доске.
— Ты допрашивал партизана две недели назад, — сказала она тихо. — В школе. Того, кто назвал стоянку.
Майер побледнел ещё сильнее. Теперь он понял, что смерть смотрит ему в глаза.
— Это был ваш?
— Это был брат моего командира, — ответила Маруся. — И тот, кто убил командира.
Она не стала его пытать. Не стала бить. Просто посмотрела — долго, спокойно. А потом кивнула Вене.
— Выведи его в лес, — сказала она. — И пусть идёт. Только без сапог.
— В мороз? — спросил Веня.
— Мороз — это не моя забота.
Майера увели. Через три часа он замёрз насмерть в трёх километрах от лагеря — босой, в одном мундире. Партизаны нашли его тело утром. Маруся прошла мимо, не остановилась.
Корнеев смотрел на неё издали и качал головой.
— Волчица, — сказал он Демьянычу. — Точно волчица. Из таких жен — или святые, или исчадия ада.
— И кем она станет? — спросил Демьяныч.
— Тем, кем сделает война, — ответил Корнеев. — А война не делает святых.
В ту ночь Маруся долго не спала. Она сидела у костра, чистила автомат Андрея и слушала, как в соседней землянке Веня играет на губной гармошке «Катюшу». Песня была довоенной, светлой. Маруся закрыла глаза и представила: Андрей рядом, гладит её по голове, шепчет: «Не бойся, всё пройдёт».
Но Андрея не было. Был только автомат, запах пороха и тихий голос в голове: «Убей их. Убей всех, кто носит серо-зелёную форму. Убей за него».
Она встала, подбросила в костёр сухих веток, и пламя взметнулось высоко — на мгновение осветило её лицо. Лицо девушки, которая перестала быть девушкой. И стала приговором.
Посередине ночи в лагерь вернулась разведка. Привели языка — молодого немца, лет восемнадцати, напуганного до икоты. Он рассказал, что Фогель готовит облаву на завтра. Что у него приказ: отряд имени Чапаева уничтожить любой ценой. Что он не уйдёт, пока не повесит партизан на той же липе, где казнили командира.
Маруся переводила спокойно, без эмоций.
— Он сказал про липу? — переспросил Корнеев.
— Да.
— Значит, осведомлён. У него есть информатор в окрестных деревнях.
Маруся кивнула. Она уже знала, что делать.
— Я пойду в Прокудино, — сказала она. — Завтра же.
— Одна?
— С Веней. Он молодой, не примелькался.
— Самоубийство, — отрезал Корнеев. — Фогель тебя повесит, как только увидит.
— Не увидит, — пообещала Маруся. — Я приду ночью. И принесу его голову. Или свою потеряю.
Корнеев хотел возразить, но посмотрел в её глаза и понял: этому не помешать. У волчицы, учуявшей кровь, нет поводка.
— Вернись живой, — сказал он. — Это приказ.
Маруся улыбнулась — впервые за много дней. Улыбка получилась кривой, неживой.
— Слушаюсь, товарищ старшина.
Она забрала автомат Андрея, две гранаты, финку — и исчезла в ночи. Следом, переругиваясь с темнотой, побежал Веня с гармошкой за пазухой.
А в Прокудино, в комендатуре при свечах, обер-лейтенант Ганс Фогель пил коньяк и изучал карту. Он не знал, что через несколько часов к нему придёт смерть в юбке. И что эта смерть — самая страшная из всех, какие он видел.
В лесу завыл ветер. Первый снег упал на чёрную землю — белый, чистый, равнодушный. Война не знает цвета. Война знает только вкус крови.
Маруся шла по снежной крупе, оставляя следы. Она не прятала их — пусть ищут. Пусть знают: та, кого они сделали вдовой, идёт за ними.
Идёт и не остановится.
Продолжение следует ...