Ночью я проснулся от того, что она смеялась. В ванной. С кем-то по телефону.
Я лежал в темноте и слушал. Нога в гипсе, челюсть сжата. Она говорила тихо, почти шёпотом, но я слышал каждое слово. «Да нет, он всё лежит. Как мешок с картошкой. Слушай, если бы не кредиты, я бы уже ушла. Но пока некуда. Он даже на костылях еле стоит. Ну какой из него мужик сейчас? Никакой. Так, обуза. Ладно, давай, завтра увидимся. Целую. И ты меня».
Зашумела вода. Я лежал и смотрел в потолок. В груди что-то сжалось и не отпускало. Не обида — ярость. Глухая, злая ярость на себя, на неё, на эту дурацкую ногу, из-за которой я не мог встать, подойти, посмотреть ей в глаза. Я просто лежал и слушал, как она чистит зубы после разговора с другим мужиком.
Всё это началось месяц назад. Я упал с лесов. Неудачно. Подвернул ногу, порвал связки, треснула лодыжка. В больнице сказали: два месяца в гипсе, потом реабилитация, потом посмотрим. Я лежал на каталке и считал в уме: заказ на даче Борзовых недоделан, бригада без прораба, кредит за «Газель», школа младшему. В палату вошла Лена с пакетом апельсинов и бутылкой воды. Села на край кровати, погладила меня по руке. «Ничего, Серёж. Прорвёмся. Главное — живой». Я поверил.
В первую неделю она была идеальной женой. Приносила бульон, поправляла подушку, мерила давление. «Любимый, тебе ещё что-нибудь нужно? Любимый, давай я подушку поправлю». Я даже подумал, что этот перелом — оно и к лучшему. Напомнит нам, что мы семья. Дурак.
На вторую неделю она начала меняться. Сначала — мелочи. Забыла купить обезболивающее, хотя я просил трижды. Потом перестала садиться рядом, когда ела ужин. Ставила тарелку на тумбочку и уходила в другую комнату. Я звал — она отвечала: «Сейчас, по работе звонят». Потом стала задерживаться. «Отчёт горит», «шеф попросил остаться». Я лежал и смотрел в потолок. На потолке было жёлтое пятно от прошлогоднего потопа. Я изучил его до мельчайших трещинок. К концу второй недели я знал этот потолок лучше, чем свою жену.
На третью неделю она перестала меня называть по имени. Вообще. Просто — «ты». «Ты поел?» «Ты таблетки выпил?» «Ты можешь хоть посуду за собой убрать?» Я не мог. Я едва доползал до туалета на костылях. Однажды она швырнула тарелку в раковину и сказала: «Ты бы хоть что-то сделал». Я ответил: «Я со сломанной ногой». Она хмыкнула: «Я сейчас нас кормлю. Так что давай без претензий».
Я промолчал. А что я мог? Встать и уйти? Я даже до двери сам не доходил. Я был заперт в собственном теле, в собственной квартире, с женщиной, которая меня презирала.
После того ночного разговора в ванной я изменился. Внутри что-то щёлкнуло. Переключился какой-то рубильник — и вместо обиды включился холодный, злой расчёт. На следующее утро она ушла на работу, а я взял телефон и начал звонить.
Первый звонок — Борзов. «Серёга, ну ты как? Без тебя стройка встала. Твои орлы, конечно, молодцы, но прораб нужен». Я сказал: «Буду через месяц. Готовь объект». Второй звонок — Петрович, мой компаньон. «Петрович, есть тема. Давай расширяться. Я тут лёжа придумал кое-что». Третий звонок — Вадик, сын, студент. «Вадь, приезжай. Разговор есть. Серьёзный».
Вечером она пришла поздно. Я сидел на диване, гипс уже сняли, нога была в ортезе. Она удивилась: «Ты чего не лежишь?» Я ответил: «Надоело». Она пожала плечами и ушла в душ.
Следующий месяц я восстанавливался быстрее, чем она думала. Вставал рано, делал упражнения, ездил на физиотерапию. Петрович взял на себя текущие заказы, пока я был на больничном. Вадик помог с «Газелью» — взял подработку на лето. Борзовы заплатили аванс за новый объект. Я ничего ей не говорил. Просто наблюдал, как она уходит по вечерам «на совещания» и возвращается в одиннадцать.
Однажды она задержалась особенно долго. Я сидел на кухне и пил чай, когда в коридоре звякнул её ключ. Она вошла — уставшая, с растрёпанными волосами. Я заметил, что она по-другому пахнет. Не её духами. Чем-то чужим, сладковатым. Я не сказал ни слова. Просто подвинул к ней чашку. Она отказалась. Прошла в спальню. Я слышал, как она упала на кровать. Через минуту захрапела.
Я сидел и смотрел на её сумку. Из кармана торчал сложенный листок. Машинально, без особой цели, я вытянул его. Чек. Из ресторана на набережной. Дата — вчера. Сумма — на четверых не потянешь, только на двоих. Внизу подпись официанта и пожелание: «Ждём вас снова. Ваш столик у окна всегда за вами».
Я сложил чек обратно. Положил в её сумку. И пошёл спать. В гараж. У меня там стоял старый диван. Я лёг на него, накрылся курткой и уснул. Впервые за месяц спал без снов.
На следующий день я позвонил Петровичу и сказал: «Я выхожу. Полностью. Через неделю начинаем новый объект». Он присвистнул: «А Лена как? Ты говорил, она тебя не пускает». Я ответил: «Лена занята. У неё свои дела».
Через неделю я встал на обе ноги. Почти. Ещё прихрамывал, но уже мог ходить без костылей. Борзовы подписали контракт на два этапа — хороший заказ, на полгода работы. Я взял аванс, отложил кредит на три месяца вперёд и купил новую «Газель» — длинную базу. Петрович хлопнул меня по плечу: «С возвращением, Серёга. Ты даже злее стал. Это хорошо». Я ответил: «Я не злой. Я просто больше не жду».
В тот вечер она пришла рано. Я сидел на кухне с ноутбуком. Она удивилась — меня не было дома целый день. Я сказал: «Работа». Она села напротив и долго на меня смотрела.
— Ты изменился, — сказала она.
— Нет. Просто перестал лежать.
— Что это значит?
— Это значит, что я снова работаю. У меня заказ. Деньги будут.
— А раньше ты не работал?
— Раньше я лежал со сломанной ногой. И был обузой. Помнишь? «Никакой мужик. Мешок с картошкой».
Она вздрогнула. Это было почти незаметно, но я заметил. Потому что я смотрел на неё в упор.
— Я такого не говорила, — сказала она осторожно.
— Говорила. По телефону. Ночью. В ванной. Думала, я сплю. А я слушал. И знаешь, что я понял? Ты была права. Никакой мужик. Который лежит и не может ничего сделать. Но теперь я могу. И я хочу, чтобы ты знала: я слышал всё.
Она закрыла глаза.
— Кому ты звонила? — спросил я.
— Неважно.
— Ты обсуждала меня с кем-то. Называла мешком. Говорила, что ушла бы, но кредиты. Кому?
— Это бывший. Школьный. Мы встретились случайно.
— И стали обсуждать меня. А потом — ресторан. Ужин на двоих. Столик у окна. Чек я видел. В твоей сумке.
— Это было пару раз. Ничего серьёзного.
— Серьёзное было здесь. Когда ты говорила мне «ты бы хоть что-то сделал». Когда я лежал и не мог встать. Когда ты называла меня «ты» вместо имени. Это было серьёзное. А ресторан — так, оформление.
Она встала и подошла к окну. Стояла ко мне спиной.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь я работаю. У меня заказ. У тебя — школьный. Давай разведёмся.
— Ты этого хочешь?
— Я этого не хотел. Ты сама всё сделала.
— Может, попробуем? Ради нас?
— Нас больше нет. Ты перестала меня уважать, когда я упал. А когда я поднялся, было уже поздно.
Она повернулась. Глаза блестели. Я не отвёл взгляд.
— Ты жёсткий, — сказала она.
— Ты меня таким сделала.
Она пошла в спальню и начала собирать вещи. Я сидел на кухне и смотрел в одну точку. Через полчаса она вышла с чемоданом. Остановилась в дверях.
— Я позвоню на неделе. Заберу остальное.
— Хорошо.
— Ты меня ненавидишь?
— Нет.
Она постояла ещё секунду и вышла. Дверь закрылась. Я остался сидеть в тишине. Чайник на плите закипел. Я встал, выключил его и налил чай.
За окном темнело. Завтра на стройку.
---
Что бы вы сделали на месте героя — молча восстанавливались и ждали, или выгнали бы сразу, как услышали тот ночной разговор? Жду в комментариях. Говорите как есть.