Лес пах не сосной — гарью, прелью и смертью. Отряд имени Чапаева, сотня оборванных, злых, уставших людей, залечивал раны после весеннего налёта. Командир Андрей Белов разбил лагерь в глухом овраге у Глухой речки — место гиблое, болотистое, но немцы сюда даже разведку не слали. «Авось пронесёт», — говорил он. И сам не верил.
Землянку командира вырыли отдельно — на пригорке, чтоб в случае чего сразу видеть подходы. Внутри — самодельный стол из ящика, коптилка из гильзы, плащ-палатка вместо двери. Сюда Андрей приходил со своими картами, сюда же по ночам пробиралась Маруся.
Она появилась в отряде месяц назад — связистка из разбитой под Смоленском части. Худенькая, с короткими русыми волосами и веснушками, которые никак не хотела смывать война. Голос — низкий, с хрипотцой, будто прокуренный, хотя Маруся не курила. И глаза — серые, глубокие, такие, в которых, как говорил старый пулемётчик Демьяныч, «утонуть можно, а выплыть — нет».
— Товарищ командир, — сказала она в первый же вечер, стоя перед ним по стойке смирно, но с вызовом во взгляде. — Рацию привезла. Действует на тридцать километров. Приказано быть при штабе.
Андрей тогда смотрел на неё и молчал целую минуту. Никита, сидевший в углу с ножом и бруском, заметил этот взгляд. Заметил, как дрогнули пальцы брата, когда тот протянул руку к рации. И как Маруся улыбнулась — чуть-чуть, уголком губ. Только командиру.
— Рация — это хорошо, — сказал наконец Андрей. — А вы, товарищ связистка, где спать будете?
— Где скажете.
— В моей землянке могу предложить..Свободных нет больше нет..
Никита тогда хмыкнул, поднялся и вышел, не сказав ни слова. Дверь из плащ-палатки хлопнула по лицу. Андрей проводил брата взглядом, но ничего не объяснил — не привык объяснять свои решения.
Они полюбили друг друга быстро, как это бывает на войне — где любая ночь может стать последней. Маруся приходила под утро, когда Никита уходил проверять посты. Снимала телогрейку, садилась на край нар, обхватив колени руками.
— Устал? — спрашивала.
— Все устали, — отвечал Андрей.
— Я не про всех. Я про тебя.
Он откладывал карту, подходил, садился рядом. Запах от неё — хвоя и махорка, смешанные с чем-то светлым, девичьим, невозможным в этом аду.
— Марусь, — говорил он тихо. — Ты зачем пошла воевать ? У тебя ж пальцы музыканта...
— А ты зачем командиром стал? — усмехалась она. — Врать гораздо безопасней.
— Потому что Никита… — он замолкал, подбирал слова. — Он сильный, но неуправляемый. Я должен быть рядом, чтобы его удержать.
— А меня кто удержит? — шептала Маруся.
Она клала голову ему на плечо, и Андрей обнимал её, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, испуганно, но не от страха смерти. От страха счастья, которого война не прощает.
Никита знал всё. Не потому, что ему сказали, — угадал. Как волк угадывает запах крови за два километра. Он стал замечать, как замирает Маруся, когда входит Андрей. Как исчезает из общего костра по ночам. Как утром, возвращаясь с постов, видит её волосы на подушке командира — простой солдатской подушке, набитой сеном.
И где-то там, в глубине, где вместо души — чёрная пустота, рождалась ненависть.
— Ты спишь с ним? — спросил он однажды напрямую, поймав её у ручья.
Маруся стирала портянки. Замерла, не поднимая головы.
— Не твоё дело, Никита.
— Моё! — он схватил её за запястье, рванул к себе. — Я за тебя… я готов был… Ты хоть знаешь, сколько раз я ваш отряд прикрывал? Сколько раз под рельсы лез, чтобы ты жила? А ты — к нему. К брату. На глазах у всех.
— Пусти, — тихо сказала Маруся. — Пусти, говорю. Больно.
Никита разжал пальцы. На белой коже остались красные пятна.
— Ты не Андрей, — сказала она, потирая руку. — Ты похож на него лицом, но не душой. Он людей спасает. А ты… ты сам не знаешь, чего хочешь.
— Знаю, — прошептал Никита. — Я хочу, чтобы ты на меня посмотрела. Хоть раз. Как на него.
Маруся подняла голову. Посмотрела. В упор, спокойно, даже с жалостью.
— Смотрю. И что?
Никита отвернулся и ушёл в лес. Тот, кто его видел тогда, сказал бы — идёт человек на казнь. Потому что после такого взгляда назад дороги нет.
В отряде давно заметили, что младший брат ходит как в воду опущенный. Старый Демьяныч, пулемётчик, пробовал заговорить:
— Ты, Никита, брось. Баба — она и есть баба. Придёт другая.
— Какая другая? — огрызнулся Никита. — Кругом война.
— А вот такая же. Рыжая, как заря. Я в гражданскую…
— Отстань, старик.
Демьяныч вздохнул, свернул цигарку и отошёл. Потом скажет следователю особого отдела: «Предчувствие у меня было. Как пёс перед грозой — шерсть дыбом. А что сделаешь? Не угадаешь».
Андрей пытался поговорить с братом по-хорошему. Оставил его после ужина, когда народ разошёлся по землянкам.
— Никит, сядь. Поговорим.
— О чём?
— О тебе. Ты злой стал. Не к добру это.
Никита усмехнулся, присел на бревно у костра. Огонь плясал в его глазах — точь-в-точь как в Андреевых, только в Андреевых горела жизнь, а в этих — гибель.
— А каким мне быть, командир? Взрывчатку таскаю... А ты в тепле, в землянке. С Марусей.
— При чём здесь Маруся?
— При том, — Никита встал, сунул руки в карманы стёганых штанов. — Ты знаешь, что я к ней чувствую. Все знают. А ты взял и… Это по-братски?
Андрей помолчал. Костёр трещал, выбрасывая искры.
— Я её не брал, Никита. Она сама выбрала. Имеет право.
— А я? — голос Никиты сорвался. — Я не имею права?
— Ты имеешь право ненавидеть меня. Но не её.
Никита не ответил. Ушёл в темноту, хрустнув веткой. Андрей смотрел ему вслед, и в сердце вползал холод — не от ночи, от чего-то другого.
— Командир, — раздался из темноты голос Маруси. Она стояла за сосной, с автоматом на плече — проверяла посты. — Ты зря ему про права. Он сейчас как пороховая бочка. Достаточно искры.
— Он брат. Справится.
— А если нет?
Андрей не ответил. Только взял её за руку — холодную, дрожащую. И увёл в землянку, чтобы согреть.
Через два дня Никита ушёл в деревню.
Сказал — к матери. На самом деле — рвать жилы, которые привязали его к отряду, к брату, к Марусе, к этой проклятой любви. Шёл лесом, не разбирая дороги. Падал, поднимался, снова падал.
Но бог войны, если он есть, смеётся над последними желаниями.
В деревню Никита вошёл на рассвете. Улица Сосновая, двадцать второй дом, резные наличники — мать сама красила, ещё до войны. Дымок из трубы. Тишина. Слишком тихо для деревни, где всегда орут петухи.
Он открыл калитку — и увидел немца.
Тот сидел на крыльце, чистил ножичком ногти. Серая форма, автомат на коленях, лицо равнодушное, сытое. Увидел Никиту, присвистнул. Из дома выскочили ещё двое — с засученными рукавами, в наколках. Полицаи. Свои.
— А вот и гостинец, — сказал один, тот, что с родимым пятном на щеке. — Ты чей, парень?
— Местный, — хрипло ответил Никита. — К матери пришёл.
— А мать твоя в подвале, — усмехнулся полицай. — Вместе с другими. Допрос идёт. Ты, случаем, не из этих? Не из лесных?
Никита рванул назад — поздно. Третий немец, тот, что сидел на крыльце, вскинул автомат. Очередь прошла над головой, сбила щепку с забора.
— Бежать — смерть, — спокойно сказал немец по-русски, с ужасным акцентом. — Идти — жизнь.
Никита пошёл. Не потому, что поверил. Потому что ноги сами понесли.
Комендатура разместилась в школе,в классе, где раньше висел портрет Ленина.Штабс-фельдфебель Карл Майер — сорокалетний, с ястребиным профилем и белыми, почти прозрачными глазами — сидел за учительским столом и пил кофе из алюминиевой кружки.
Переводчик — тощий Витька Зайцев, раньше в сельпо работал, теперь с повязкой на рукаве — покосился на Никиту, ухмыльнулся беззубым ртом.
— Вот, герр фельдфебель, ещё одного привели. Говорит, местный. А сам в сапогах новых — у партизан такие.
Майер отставил кружку. Посмотрел на Никиту долго, пристально, как врач на неизлечимого больного.
— Имя. Фамилия.
Никита молчал. Во рту пересохло, сердце билось где-то в горле. Он вдруг понял, что боится. Не смерти — боли. Не боли — позора. А позор уже стоял рядом, дышал в затылок.
Майер кивнул. Витька подошёл, без злобы, даже буднично ударил Никиту в живот. Тот согнулся, выпустив воздух. Второй удар — по лицу. Третий — по рёбрам. Никита упал на колени.
— Ты партизан? — повторил Майер.
Тишина. Только хрип Никиты и капель с крыши — за окном начинался дождь.
— Скажу, — прошептал Никита. Губы не слушались. — Всё скажу. Не бейте.
Витька удивлённо приподнял бровь. Обычно эти — молчат до конца. А этот — сломался быстро. Очень быстро.
— Где отряд? — спросил Майер, наклоняясь ближе.
Никита закрыл глаза. И увидел Марусю. Как она улыбается брату. Как кладёт голову ему на плечо. Как смотрит — мимо него, мимо Никиты, в пустоту.
— В овраге за Глухой речкой, — выдохнул он. — Штаб в землянке на пригорке. Пулемётное гнездо — у старой сосны, завалили ветками. Склад с боеприпасами — в торфяной яме, сто метров северней. Людей — сотня. Командир — Андрей Белов. Мой брат.
Слова лились сами, как грязная вода из переполненной бочки. Никита не узнавал своего голоса — чужой, визгливый, почти бабий.
Витька записывал карандашом на клочке газеты. Майер слушал, кивал, покусывал губу.
— Хорошо, — сказал он, когда Никита замолчал. — Очень хорошо. Твой брат умрёт. Но ты, если не врёшь, останешься жив.
— Не вру, — прошептал Никита.
Он уже не знал, правда ли это. Может, когда-то, до этой минуты, он и не врал. Теперь — вся жизнь его стала ложью.
Его бросили в подвал, туда же, где сидела мать. Анна Степановна — седая, в чёрном платке, с крестиком на груди — увидела сына, заплакала тихо...
— Никита, — прошептала. — Что ж ты наделал? Я слышала — ты сказал им. Ты… ты погубил брата.
Он отодвинулся в угол, уткнулся лицом в колени. Плечи дрожали — не от холода. От того, что мать теперь знает. И не смотрит на него. Никак. Будто его нет.
А ночью завыли моторы. Три грузовика, две легковушки, мотоциклы с колясками — карательный отряд пошёл по наводке Никиты.
В лагере заметили не сразу. Андрей лежал на нарах, положив голову на колени Марусе, и слушал, как она шепчет стихи — единственные, что помнила наизусть, довоенные, глупые, про любовь и вишнёвый сад.
— …и только ты, моя отрада, как свет в осеннем окне, — шептала она, перебирая его волосы.
— Марусь, — сказал Андрей. — А ты боишься?
— Чего?
— Умереть.
Она задумалась.
— Не умереть боюсь. Не успеть боюсь.
— Что не успеть?
Расстегнула пуговицу на его гимнастёрке, залезла рукой под ткань, коснулась ключицы.
— Ты глупый, Андрей. Совсем глупый.
И тут прозвучал сигнал опасности. Андрей вскочил, как ошпаренный. На пороге стоял Демьяныч, мокрый, злой.
— Командир, в лесу шум. Моторы. Немцы идут.
— Откуда?
— Со стороны деревне ...И брат ваш не вернулся...
Андрей не стал думать. Отрезал путь к размышлениям, как ножом отрезают гнилое мясо.
— Подъём! Всем в болото! Живо! Марш!
Люди выскакивали из землянок — заспанные, с оружием, с узлами. Маруся схватила рацию. Андрей — автомат и две дисковые сумки.
— А ты? — крикнула она, уже уходя.
— Я прикрою. Веди их.
Она хотела возразить, но он посмотрел на неё — так, как солдаты смотрят перед атакой: последний раз, навсегда.
— Беги, — сказал он. — Я потом. Обещаю.
Маруся побежала. Слезы мешали смотреть на тропу. Но она бежала, потому что это был приказ командира. Потому что если бы она осталась — он бы убил её сам..
Андрей залёг у старой сосны — той самой, что назвал Никита. Вскинул пулемёт. Первая очередь — как в масло: трое немцев упали, не поняв, откуда огонь. Вторая — ещё двое. Потом ударил миномёт. Осколки взрыли землю рядом, обожгли щёку.
Он стрелял короткими, экономя патроны. Давая отряду уйти в трясину — туда, где техника сядет, где немцы побоятся соваться. Стрелял, пока не кончились диски. Потом вытащил пистолет — трофейный, «вальтер», с убитого офицера. Выстрелил три раза — и всухую.
— Всё, — сказал он вслух. — Доигрался.
Немцы подошли осторожно — боялись ловушки. Обступили полукругом, автоматы нацелены в голову. Андрей сидел, прислонившись к сосне, и улыбался. Потому что знал: отряд в болоте. И где то брат....
«А он справится?» — подумал Андрей. И сам себе ответил: «Нет. Не справится.Без меня ...».
В деревню его привели на рассвете. Мать выскочила на крыльцо. Увидела старшего сына, глаза были полны ужаса и слез,она упала.
— Андрюша, — прошептала она в землю. — Андрюшенька.
Её подняли полицаи, оттащили в сторону. Андрей шёл ровно, не глядя по сторонам. Он искал взглядом одно лицо — но Никиты не было.
Петлю надели быстро. Офицер скомандовал, солдаты дёрнули верёвку — Андрей взлетел вверх,дёрнулся раз, другой.
— Мам, — крикнул он перед тем, как горло перехватило узлом. — Скажи Никите… брат за брата не в ответе. Но я прощаю.
***
Никита слышал этот крик из подвала. Через зарешеченное оконце, залитое дождём. Слышал хрип брата, всхлипы матери, команды на немецком. И понял: всё. Андрея больше нет.
Он сидел на сыром полу, сжимая голову руками, и раскачивался взад-вперёд. Как ребёнок. Как безумный.
— Я убил его, — шептал он. — Я его убил.
Мать забилась в углу, не глядя на сына. Между ними навсегда встала тень Андрея.
Ночью дверь подвала открылась — полицай принёс баланду. Никита прыгнул. Оглушил черпаком, выхватил пистолет — старенький, но заряженный. Три выстрела в грудь — полицай осел.
Никита вышел на улицу. Немцы праздновали — пили самогон в школе, орали песни. Охрана спала на крыльце. Он нашёл гранаты в кузове грузовика — три штуки, немецкие, с длинными ручками.
В штабе было тепло. Карл Майер сидел за тем же столом, что и вчера. Увидел Никиту — не испугался. Только брови поднял.
— А, пришёл? Хочешь работать на нас? Мы таких...
Никита выдернул чеку.
Он не думал о партизанах. Не думал о Марусе. Не думал о матери. Он думал только об одном: в двух метрах от земли застыло тело брата на верёвке. И нет силы, которая могла бы это отменить. Кроме одной — той, что стирает всё разом.
Взрыв выбил окна в соседних домах. Школа сложилась как карточный домик. Тридцать семь солдат, два офицера, переводчик Витька — их тела смешались с брёвнами, глиной и гарью.
***
Анна Степановна сидела в подвале, тряслась, крестилась. А потом, когда пришли партизаны, не сказала им ничего. Только показала рукой на пожарище.
Место, где погиб Никита, обгорело до черноты. Нашли только его сапог — один, правый. И обломок чеки.
Маруся узнала всё через три дня. От раненого полицая, которого поймали в болоте. Тот лежал на плащ-палатке, сипел простреленным лёгким, но успел выдать:
— Это… ваш подрывник… Никита… Он привёл карателей. Из ревности. К командиру… К брату…
Маруся слушала и не верила. А потом поверила.
Она вышла из землянки, села под сосной — той самой, где Андрей вёл последний бой. Положила руки на автомат — его автомат.
— Будь ты проклят, Никита, — сказала она тихо.
Их новый командир — старшина Корнеев, кряжистый, молчаливый мужик — подошёл к ней вечером.
— Ты, связистка, уходить будешь? В тыл? Мы не держим.
Маруся подняла голову. В глазах — не горе уже, а сталь.
— Остаюсь.
— Мстить?
— Воевать, — поправила она. — Мстить — это для тех, кому нечем жить. А мне есть чем. Памятью.
Она взяла рацию и ушла в лес. Следом потянулись партизаны — кто с винтовкой, кто с ножом, кто просто с ненавистью. В отряде имени Чапаева больше не было братьев. Была война. И женщина с серыми глазами, которая поклялась, что когда-нибудь повесит на той самой липе каждого, кто держал верёвку.
В лесу снова ухнули дальнобойки. Где-то далеко рвались снаряды — умирали люди. А над Глухой речкой вставала заря — красная, как кровь. И долго, очень долго не могла погаснуть.
Продолжение следует ...