Как вы думаете, что может заставить человека, прожившего почти полвека в строгой изоляции, в гармонии с тайгой и своей верой, вдруг с горечью обронить: «Он мучал меня долго, и помочь было не кому»? Мы знаем Агафью Лыкову как символ несгибаемой стойкости, как последнюю из рода отшельников, которая выстояла там, где, казалось бы, выжить невозможно. Мы читали о её быте, о её огороде, о козах и молитвах. Но за этими скупыми строчками интервью, которые она изредка давала уже в пожилом возрасте, скрывается не просто физическая тяжесть одиночества. Там, среди кедров и стремительных рек Западного Саяна, разыгралась личная драма, о которой долго было не принято говорить вслух. История о том, как таёжную затворницу настигло зло не в образе дикого зверя, а в человеческом обличье.
Чтобы понять всю глубину её одиночества и беззащитности, нужно перенестись в зиму 1988 года. В феврале ушёл из жизни её отец, Карп Осипович, глава семейства и непререкаемый авторитет. Агафья осталась одна посреди огромной тайги. Ей было около сорока четырёх лет. Вся её вселенная ограничивалась стенами избы, руслом реки Еринат и молитвенным правилом. Она никогда не знала другой жизни, но одно дело жить с отцом, чувствуя его защиту и уклад, и совсем другое — стать сиротой в буквальном смысле слова, когда ближайшее человеческое жильё находится в десятках километров непроходимой горной тайги.
Именно в этот момент страха и растерянности на её заимке появился Иван Тропин. Он не был случайным прохожим — сюда, в верховья Абакана, просто так не забредают. Тропин был родственником. Дальним, через зятя, но в тех краях это считалось достаточным поводом для знакомства. Он знал Лыковых и раньше, прилетал еще при жизни Карпа Осиповича, помогал с похоронами. Агафья знала его как бывалого таёжника, человека с богатым, по его собственным рассказам, прошлым: служил в погранвойсках, работал санитаром в психбольнице, был лодочником у геологов. За плечами у него было две семьи, трое детей и какая-то неприкаянная пенсионная тоска . Он выглядел крепким и решительным. Шестидесятичетырехлетний кряжистый мужик на фоне миниатюрной, измождённой трудами женщины ростом меньше полутора метров казался великаном, явившимся из того самого «мира», от которого её так оберегали родители.
Поначалу его появление могло показаться спасением. Ну как же, одинокой женщине в тайге нужен помощник. Отец перед смертью наказывал ей искать «доброго человека» для совместного житья, если уж она не хочет уезжать к родне в Кемеровскую область. Иван Васильевич предложил именно это — остаться на заимке, стать мужем и женой. Однако Агафья, воспитанная в строгих старообрядческих канонах, мечтала о другом. Она просила у Бога сохранить её в девстве до конца дней. Когда Тропин начал настаивать на близких отношениях, она, по свидетельству её лечащего врача Игоря Назарова, взмолилась: «Просила тебя жить, как брат и сестра, а ты принудил». Это был первый тревожный звоночек, который, увы, мало кто слышал в тот момент.
Что произошло дальше, мы можем восстановить по крупицам из воспоминаний людей, навещавших заимку в тот период, в первую очередь врача Игоря Назарова и писателя Льва Черепанова. Когда друзья Агафьи, обеспокоенные слухами о её внезапном «замужестве», смогли добраться до Ерината, их встретил уже не робкий жених, а полноправный хозяин. Тропин сидел на месте отца, вел себя вольготно и развязно, а главное — моментально опрокидывал стопку за стопкой. Агафья выглядела осунувшейся, с припухшим от слез лицом и заплетенными в две косы волосами, что по старым канонам означало замужнюю женщину.
В разговорах, пока её новый сожитель был в хмельном забытьи или отлучался, она жаловалась наставникам. Картина вырисовывалась страшная. Тропин, по её словам, страшно матерился, постоянно пил, несмотря на её мольбы прекратить это богомерзкое занятие. Он «принудил» её к сожительству, прикрываясь тем, что иначе на ней будет великий грех. Но самым страшным было признание Агафьи о том, что она пережила насилие. В документальном фильме «Одна дома» она прямым текстом говорит об этом: «Мы думали в девстве прожить. Про это-то и говорить уже нельзя, про Тропина. Я ему угрозой говорила: "Ты меня сироту только обидишь, тебя Бог накажет". Но ничего не убоялся» . Вдумайтесь, какие слова она подбирает: «Он мучал меня долго, и помочь было не кому». Выросшая в убеждении, что мир полон греха и антихристова духа, она вдруг столкнулась лицом к лицу с этим злом в стенах своего дома, который всегда был её крепостью.
Доктор Назаров, видевший её состояние, пришёл в ужас. Он описывал, что у Агафьи резко пошатнулось здоровье, она не могла ни есть, ни вставать. Это была классическая картина глубокой депрессии и физического истощения на фоне психологической травмы. Тропин же тем временем строил планы по переезду в Таштып, пытаясь вырвать Агафью из привычной среды, возможно, чтобы окончательно лишить её той опоры, которую давали ей родные стены и возможность молиться по своему уставу. Она оказалась в ловушке. С одной стороны — дом отца, который она поклялась не бросать. С другой — чужой грубый человек, которого она боялась и который пользовался её беззащитностью. Беспомощная, одна в глухой тайге, без связи, она не могла ни написать письма, ни докричаться до людей в поселке геологов, до которого было двадцать километров по снежной целине.
К счастью, «мир» в лице Назарова и его спутников не остался в стороне. Они прекрасно понимали незаконность происходящего и, не побоявшись гнева грубого таёжника, начали действовать. Ситуация описывалась как абсолютно нетерпимая. Агафья не была женой по любви или даже по смирению — она была жертвой. Назаров, как врач и близкий ей человек, прямо посоветовал ей заявить на Тропина в милицию. Сама мысль о том, что отшельница-старообрядка будет писать заявление в советскую милицию, кажется невероятной, но это был единственный выход. Требовалось вмешательство прокуратуры, чтобы удалить насильника с заимки. И это вмешательство состоялось. Прокурор вынес запрет Ивану Тропину появляться на заимке и тревожить Агафью. Правда, совершив очередную попытку надавить на свою жертву, он получил жёсткий отпор. Известно, что, когда он снова заговорил о переезде, Агафья объявила голодовку, давая понять, что лучше умрёт у дома отца, чем уедет с ним. Только тогда он отступил.
Эта травма оставила глубокий рубец в душе Агафьи на всю оставшуюся жизнь. Она перестала доверять чужакам, а тема замужества стала для неё запретной и крайне болезненной. Позже она даже предпринимала попытку уйти в старообрядческий монастырь, приняв постриг, но быстро вернулась обратно в свой тупик, видимо, осознав, что даже среди единоверцев не чувствует себя в той безопасности, которую даёт ей Еринат. Её смирение и сила духа поражают еще больше, когда знаешь, через какой ад ей пришлось пройти в одиночестве, будучи отрезанной от всего человечества. Она не сломалась, не спилась, не бросила молитву. Она продолжила жить в том самом доме, где все это случилось, не позволив страху выгнать себя с родового гнезда.
Это сейчас у неё есть спутниковый телефон для экстренной связи, подаренный волонтёрами, и то им она пользуется лишь когда на огород выходит медведь. А тогда, в конце восьмидесятых, в той избушке не было вообще ничего, способного защитить её от человеческого произвола. Агафья победила в этой схватке не физической силой, а своей непреклонной волей и верой, а также благодаря вмешательству немногочисленных, но преданных друзей с «большой земли», которые не остались равнодушными к её беде. Говоря о ней как о символе выживания, стоит помнить не только о медведях и морозах, но и о том невидимом враге, который едва не сломал последнюю из Лыковых.