Рассказ.Глава 1
.
— Зорька-то, глянь, овёс не доела. Совсем скудалась лошадёнка, — бабка Арина скребла ногтём заскорузлую лавку. Голос у неё был как треск сухой сосны.
Семнадцатилетний Аркашка, успевший за ночь натереть шею воротом домотканой рубахи, мрачно сплюнул на земляной пол сеней. Маруся, старшая сестра, молча помешивала в чугуне. Отец, Никодим, сидел на корточках у порога, не глядя ни на кого. Мать, Тамара, обхватила голову руками — не плакала, а так, тяжко дышала, будто бежала долго.
— Чем пахать-то будем? — сказал Никодим глухо. — Весна, май на дворе. Соседи уж озимые боронят, а у нас кобыла ног не держит.
Аркашка дёрнул плечом:
— Может, оклемается. Поить надо.
— Пробовали. Не пьёт, — отозвалась Тамара. — Я уж и квасу ей подсовывала, и хлеб в ведре мочила. Морду воротит.
— Подпал, — прошамкала бабка Арина из тёмного угла. — Знаю я это. У попа Потапа в позапрошлом годе корова так же слегла. Никакое зелье не взяло. Потому как — порча.
Кто порча, кто не порча, а в поле выходить надо. Деревня, где ютились Марковы, стояла на отшибе, у самого Мохова болота. Издревле мужики звали этот край Гнилым гнездом. Земля здесь родила через силу: зерно гнило на корню, сено отзывалось плесенью, и даже в сухой год из погреба тянуло сыростью, будто кто под полом закопал живую мокрядь.
***
С утра выдался редкий для мая жаркий день. Солнце взошло шафрановое, тяжёлое, но в поле уже вовсю кипела работа. Мужики в холщовых рубахах разбрелись по делянкам. Кто бороновал, кто сеял овёс и яровую рожь. Бабы скорёженными спинами пололи сурепку. В воздухе стояла густая взвесь: пыльца, пот, лошадиный навоз и далёкий дым от пожарищ — где-то жгли прошлогоднюю стерню.
Марковы, однако, в поле не вышли. Никодим велел ждать утра — может, лошадь подымется. Но кобыла лежала в конюшне на боку, поджав под себя ноги, и только изредка вздрагивала кожей — отгоняла слепней, которых май уже народил предостаточно.
Хозяйство у Марковых было небольшое, но бойкое, не пропащее. Корова Красуля — комолая, бурая, с выменем, как подойник, — стояла в соседнем закуте, мычала не своим голосом: ей пора на выпас. Куры копошились у порога. Поросёнок, клички не имевший, по кличке Борька, рыл пятачком угол у крыльца, выискивал прошлогоднюю картофельную шкурку.
И лошадь. Одна. Живая душа, на которой всё держалось. Ещё на прошлой неделе она легко тащила борону, а теперь вытянула морду и как будто смотрела куда-то сквозь стену — в молоко.
Маруся молча вышла на крыльцо, села на ступеньку. Ей восемнадцать, пора замуж, но кто возьмёт из такого гнезда? Вокруг нищета, отец молчит, брат озлобленный, бабка старая. Да и не до сватовства сейчас — весна, каждый зерно считает.
Из избы выплыл Никодим, постоял, поглядел на солнце, потом зашёл в конюшню. Тамара потянулась за ним. Через минуту оттуда донёсся глухой удар — Никодим бил кулаком по стене.
— Вставай, дрянь! — заорал он, хотя лошадь была ни в чём не виновата. — Вставай, говорю! Овёс жрёшь, а подниматься не хочешь? Запрягу волоком — хуже будет.
— Перестань, Никодим, — сказала Тамара. — Не в силе дело.
— А в чём? В чем, я тебя спрашиваю? — он вышел, красный, с мокрыми глазами. — Над нами, как над гнилым гнездом, проклятье висит. В прошлом году крыша потекла, в этом — лошадь. Чем пахать? Самим впрягаться?
Аркашка поднял голову:
— Впрягаться.
Все замолчали. Даже бабка Арина перестала скрести.
— Что ты сморозил, дурак? — спросил отец, но голос его упал.
— Христом богом, — сказал Аркашка. — Люди так делают. Коли животины нет, мужики за плуг тянут. А я молодой. Маруська может с другого боку. Вместе — вытянем.
Маруся быстро оглянулась на мать. Тамара побледнела так, что веснушки на её лице проступили, как грязь на снегу.
— Не бывать тому, — сказала она твёрдо, — чтобы наши дети в хомуте ходили, как скоты. Не доживём до таких времён.
— Уже дожили, мам, — усмехнулся Аркашка, но усмешка вышла кривая.
Событие это, однако, произошло не в избе, а к вечеру, когда все уже умаялись спорить и разошлись по углам.
Бабка Арина всё-таки вышла к конюшне с заговорной водой. Шептала что-то над ухом кобылы, мазала её смолой и растёртым подорожником. Лошадь не шевелилась. Тогда старуха выпрямилась, крякнула и сказала только одно:
— Не встанет.
— Это как — не встанет? — спросил с порога Никодим.
— А так. Вставала бы — уж встала. Теперь лежать ей. До морозов, глядишь, сгниёт. Кости останутся.
Тамара заплакала — тихо, без голоса, прижав кулак к губам. Дети стояли сзади. Маруся гладила мать по спине, Аркашка смотрел в землю.
Никодим прошёл во двор, сорвал с гвоздя уздечку, бросил её в крапиву. Потом вернулся, взял топор и долго стоял над колодой — не рубил, не уходил, просто смотрел на лезвие.
Солнце тем временем садилось. Майское, ласковое, не по погоде розовое. В поле всё стихло — мужики разошлись по избам. Откуда-то тянуло дымом и кислыми щами. Корова Красуля мычала уже где-то у реки — её привязали на ночь.
А в конюшне лежала лошадь и, может быть, понимала всё. Она повернула голову к дверям, где стоял хозяин, и вздохнула так глубоко, что ребра хрустнули. Потом закрыла глаза.
— Не убивай её, отец, — сказал Аркашка. — Сам уснёт.
Но Никодим ничего не ответил. Он знал, что если кобыла не встанет к утру, то семья пойдёт по миру. А «Гнилое гнездо» рассыплется пуще прежнего.
И пока над деревней ложилась майская темень, полная лягушачьего крика и болотных огней, Марковы сидели в избе при одном чадящем светце — и молчали. Потому что всё уже было сказано. И хуже всего, что сказать было нечего.
****
Кобылу закопали к полудню. Никодим долго стоял над свежим холмиком, потом взял оглоблю и сломил её об колено. Плуг задвинул под навес — пусть ржавеет.
В избе было пусто и тихо, как в склепе. Тамара перебирала в сундуке тряпки — что продать, что обменять на муку. Аркашка сидел на пороге, грыз сухую корку, запивал водой из кадушки. Маруся доила корову Красулю — молока вышло всего полведра, трава ещё не поднялась.
Бабка Арина вдруг слезла с печи — дело неслыханное среди бела дня — и заковыляла к Никодиму.
— Сынок, — сказала она. Голос у неё был не старушечий, а какой-то чужой, глубокий. — Сынок, слушай меня. Не век тебе тут гнить. Я вчера на закате ходила на Мохово болото — за клюквой прошлогодней. И видела знамение.
Никодим даже головы не поднял:
— Отстань, мать. Некогда мне.
— Ты слушай! — старуха стукнула клюкой. — В небе, над болотом, облако стояло в виде руки. Перст указывал на юг. К вольным землям. Вспомни, твой дед, царствие ему небесное, отсель бежать хотел. Да не успел.
Тамара подняла голову:
— О чём ты, маманя? Какие такие вольные земли? Тут всё выкуплено, всё попам да кулакам записано.
— А там, за рекой, за тремя лесами, — Арина заговорила скороговоркой, как заговор читала, — государь новую землю нарезает. Кто хочет — бери безоброчно, только поднимай. Слышала я от офени, который с городка пришёл. Там чернозём, там хлеб по пояс. И лошадей раздают… — она запнулась. — Не раздают, а в долг на три года без процентов.
Аркашка вскочил:
— Бабка, не бреши! Не бывает такого.
— А ты не грызи. Я, может, последний день живу. Дай хоть правду сказать. Всю жизнь в этом Гнилом гнезде просидели. Пора честь знать.
Маруся, вошедшая с подойником, остановилась:
— А как мы уйдём? У нас ни лошади, ни телеги. Красулю с собой не возьмёшь — сдохнет по дороге. Борьку на мясо пустим, а сами?
Никодим вдруг поднялся. Лицо у него было серое, как зола, но глаза горели — впервые за много дней.
— Арина правду говорит, — сказал он глухо. — Вчера, когда лошадь пала, я думал: всё, конец. А сейчас — будто что-то отпустило. Может, и вправду уйти? Пешком. Дойти до города, наняться на подённую, скопить на телегу. А там — на юг.
Тамара всплеснула руками:
— Ты в своём уме? У нас ни кола ни двора, по миру пойдём!
— Мам, а здесь мы что — не по миру? — жёстко спросил Аркашка. — Без лошади мы в первую же зиму передохнем. Соседи раздерут наше добро за бесценок. Лучше уж вольными уйти.
— А кто нам даст уйти? — спросила Маруся. — Староста? Кузьма Гнида? Он нас за версту не выпустит. Мы ему должны.
Помолчали. Потому что это была правда. Кузьма Гнида, местный богатей, прошлой осенью одалживал Марковым два мешка ржи — под расписку, под забор. И земля, которую обрабатывали Марковы, числилась за Кузьмой в аренде, до Петрова дня.
— Долг, — прошептал Никодим. — Два мешка. В новом месте не сразу заработаешь. А он нас с полицией вернёт.
Бабка Арина села на лавку, пошарила за пазухой и вытащила маленький холщовый мешочек. Развязала — на стол выкатились пять серебряных монет.
— Это… — Тамара не договорила.
— Это от похорон мужа осталось, — сказала старуха. — Двадцать лет копила на свои похороны. Но старуху и так завернут. А вам — на дорогу. Отдайте Кузьме его долг с процентами, и пусть катится.
Аркашка схватил одну монету, повертел:
— Здесь на два мешка ржи и телегу хватит. А лошадь где возьмём?
— Лошадь? — Никодим усмехнулся. — А вот там, где и люди. Возьмём в долг на месте, отработаем. Или под залог Маруськиной косы.
— Не о том байкуешь, — перебила Арина. — Беда в другом: Кузьма не отпустит. Он нас как рабов держит. Ты, сын, ему рожь отрабатываешь, Тамарка у него на огороде копает. А внуки — те и вовсе крепостные при живом царе. Потому что земли у вас нет, а у Кузьмы — власть.
Стук в дверь прервал разговор. Вошёл Федька Стрелец — мужик лет сорока, с лысиной во всё темя, вечно пьяный, но добрый.
— Марковы! — гаркнул он. — Беда у вас! Кузьма Гнида к старосте пошёл. Говорит, вы лошадь его, гнедую мерина, ночью угнали. А у него, между прочим, свидетель есть.
— Какую лошадь? — вскочил Никодим. — У нас своей пала, а чужой и отродясь не воровали!
— А старосте плевать. Кузьма хочет ваш забор списать. И корову вашу Красулю — в счёт погашения. Завтра придут описывать.
Тамара взвизгнула. Маруся прижала к груди подойник. Аркашка побелел так, что веснушки стали чёрными.
— Не отдадим, — сказал он. — Красуля кормилица. Без неё — смерть.
— А Кузьме что? — Федька развёл руками. — Он решил вас выжить, землю вашу под свои посевы взять. Ему не вы, а участок ваш нужен. Идёт через болото дорогу новую резать — земля ваша как раз на пути.
****
Вечером, когда солнце село и над болотом поднялись туманы, Марковы сидели втроём — бабка ушла на печь, Федька уполз в кабак. Решали, что делать.
Никодим предложил написаться в город, в волость, жаловаться.
— Умотаешься, — отрезал Аркашка. — Там свои Кузьмы.
Тамара предложила отдать корову, но оставить забор и избу.
— А без коровы мы что? — спросила Маруся. — Куры да поросёнок? На одной лебеде далеко не уедешь.
Тогда Аркашка сказал то, чего боялся произнести вслух:
— А давайте… ночью… убьём Кузьму?
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в подполье скребётся мышь.
— Одурел, — выдохнул Никодим. — Отродясь в нашей семье убивцев не было.
— А что? — Аркашка уже не мог остановиться. — Он наш враг. Он нас выживает. Если он умрёт, сыновья его глупые, на нас им будет не до того: дележ начнут. А мы в это время уйдём на юг. Бабкины деньги — на дорогу. Всё шито-крыто.
— Замолчи! — рявкнула Тамара. — Ты крещёный человек или зверь?
— Я тот, кто видит, как сестра голодает, — ответил Аркашка, и в глазах его стояли слёзы злости.
****
В полночь случилось неожиданное.
Кто-то тихо постучал в окно — три раза, потом два, потом один — условный знак «свой». Никодим отодвинул засов. На пороге стоял… Кузьма Гнида собственной персоной. Без шапки, в одной рубахе, с перекошенным от испуга лицом.
— Не гоните, — прошептал он. — У меня беда. Сын мой младший, Егорка, утоп в болоте. Один пошёл за лозой — и провалился. Я слышал, бабка Арина воду заговаривает. Пусть поможет. Я за всё заплачу. И земли ваши не трону. И лошадь вам дам. И Красулю оставлю. Спасите только!
В избе повисла тяжёлая, липкая пауза — как та болотная жижа, что засасывает жертву.
Бабка Арина медленно слезла с печи. Посмотрела на Кузьму — долго, с ненавистью. Потом перевела взгляд на икону, перекрестилась.
— Веди, — сказала она. — Но помни: не за страх я иду, а за совесть. А ты, Кузьма, не человек — гнида. И сын твой, может, по твоим грехам пострадал.
Кузьма упал на колени:
— Всё отдам! Лошадь, землю, волю вам дам!
— Вставай, — приказала старуха. — Аркашка, неси факел. Никодим — верёвку. Маруська — тёплое тряпьё, если живой вытащим.
И они пошли в ночь — к болоту, где среди кочек и чёрной воды бился в агонии сын их врага.
А над деревней вставала луна, красная, как кровь. И казалось, что сегодня решится не одна судьба, а всех, кто живёт в этом Гнилом гнезде.
И читатель, если у него есть сердце, не оторвётся — потому что спасение или гибель наступают на пятки, и выбор, который сделают Марковы в эту ночь, будет стоить дороже лошади, коровы и всех вольных земель на свете.
Ночь выдалась чёрная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, и только над Моховым болотом стояло сероватое свечение — то ли от гнилушек, то ли от той самой нечистой силы, которой мужики боялись пуще волка. Аркашка шагал впереди с факелом из берёсты — смолистый огонь чадил, отгоняя комарьё, но почти не освещал дорогу. Никодим нёс верёвку, Маруся — изодранную овчинную безрукавку. Бабка Арина, несмотря на возраст, шла быстро и ровно, будто всю жизнь только и делала, что ходила по болотам в полночь.
Кузьма Гнида семенил сзади, всхлипывал:
— Туда, за старую иву. Он хотел прутья нарезать на веники. Говорил, там лоза крепкая. А я ему — не ходи, трясина. Не послушал…
— Замолчи, — бросила Арина, не оборачиваясь. — Словами не поможешь. Молитвой поможешь. Читай «Отче наш», пока язык не отсохнет.
Кузьма забормотал, крестясь на каждый куст. Тамара, которая тоже пошла, несмотря на отговоры, тихо плакала — но не о Егорке, а о том, что ночь идёт, а завтра у них заберут корову, да и вот этот самый Кузьма, по чьей милости они теперь бредут по колено в жиже, придёт описывать добро. Она злилась на себя за жалость, но ничего не могла поделать: когда узнала, что тонет молодой парень, восемнадцати лет, Маруськин ровесник, сердце перевернулось.
— Стойте, — сказал Аркашка и поднял факел выше. Впереди, шагах в двадцати, чернела громада старой ивы — ствол в три обхвата, ветви как космы, тянутся к воде. Под ивой вода блестела — чёрная, маслянистая, без единой ряби. И в этой воде, у самого ствола, что-то шевелилось.
— Егорка! — заорал Кузьма и рванулся вперёд, но Никодим перехватил его за ворот:
— Стой, идиот. Там трясина. Я сам.
Никодим осторожно ступил на кочку, потом на другую. Под ногами хлюпало, кочки покачивались. Аркашка подал ему верёвку, один конец оставив у себя. Дальше пошёл уже Никодим один, освещаемый факелом, который держал сын.
— Егор, — позвал он тихо. — Егор, отзовись.
Из темноты донёсся слабый всхлип:
— Тятя… Здесь я… Тону…
Парень висел на корнях ивы, ухватившись за склизкий отросток. Вода доходила ему до подбородка, и каждую секунду он мог сорваться. Никодим лёг на кочку, протянул руку — не достал. Тогда он взял верёвку, сделал петлю, затянул и метнул. С первого раза попал Егорке на плечо. Парень сумел просунуть руку в петлю.
— Тяни! — крикнул Никодим. Аркашка и Кузьма вцепились в верёвку, потянули. Сначала ничего не происходило — тело засосало. Потом, с чавканьем, Егорка двинулся по воде, оставляя за собой жирный след из тины.
Маруся подбежала к краю, подхватила парня под мышки, выволокла на кочку. Егорка был весь в чёрной грязи, зубы стучали, губы синие. Бабка Арина тут же опустилась рядом, разорвала на нём рубаху, начала водить руками по груди — крест-накрест, быстро-быстро, и бормотала что-то на непонятном языке, то ли молитву, то ли заговор.
— Ты живой, дуралей? — спросила она громко.
— Жи-и-ивой, — выдохнул Егорка и заплакал — по-детски, взахлёб, уткнувшись лицом в сырую землю.
Кузьма упал рядом на колени, обнимал сына, целовал его в грязные щёки, и всё твердил:
— Прости, прости, прости… Не пущу больше никуда…
Тамара отвернулась, потому что видеть врага счастливым было противно. Аркашка погасил факел — берёста прогорела до конца. Маруся накинула на Егорку безрукавку.
В избу Марковых вернулись уже за полночь. Егорку несли на руках — он совсем ослаб, не мог идти. Кузьма, шатаясь, плёлся следом. Бабка Арина в доме сразу полезла на печь за сушёным зверобоем и корнем девясила. Тамара затопила печь, хотя ещё вчера экономила каждую поленницу.
— Ложь его на лавку, — приказала старуха. — Маруська, скидай с него портки, растирай шерстяным. Аркашка — кипятку.
Кузьма стоял у двери, не смея войти, как побитый пёс. Никодим молча подошёл к нему и сказал:
— Поговорим завтра. А сейчас — или помогай, или убирайся.
Кузьма скинул сапоги, вошёл, взял из рук Маруси тряпку и начал растирать сыну ноги. Руки у кулака дрожали, но работал он споро — видно, не чужой был мужицкой науке.
К трем часам ночи Егорка уснул — мокрый, горячий, но дышащий ровно. Бабка Арина сказала: «Отходили. Жить будет». И тогда Кузьма, который до этого не проронил ни слова, вдруг бухнулся на колени перед Никодимом и Ариной, и перед Тамарой, и даже перед Аркашкой с Марусей.
— Простите, Христа ради, — заговорил он, и голос у него был чужой, не кулацкий — надломленный. — Простите, окаянного. Я ведь знал, что вы не лошадь мою воровали. Это я сам на вас наговорил. Потому что земля ваша мне нужна. Через неё дорогу к городу резать — я бы с доходами в десятеро разбогател. А вы — вы как кость в горле. Я хотел вас выжить.
Тишина в избе стала такой, что слышно было, как догорают угли в печи.
— И что теперь? — спросил Никодим — холодно, без злобы, как спрашивают о погоде.
— А теперь я ваш должник навек, — сказал Кузьма. — Если бы не вы — утонул бы Егорка. Не отмолить бы мне. Забирайте свою землю, я расписку дам, что никаких долгов за вами нет. И лошадь берите — гнедого мерина, он здоровый, сильный. Он мой, не общий. И корову вашу не трону.
— А дорога? — спросил Аркашка. — Дорога через нашу землю? Ты же хотел.
Кузьма поднял голову:
— Обойду. Кругом обойду. Версту лишнюю, но обойду. Потому что грех это — живых людей из гнезда выкуривать.
****
Утром, когда Егорка проснулся и попросил есть, Тамара подала ему миску горячих щей с лебедой — больше ничего не было. Егорка съел, поблагодарил. Потом Кузьма увёл его домой, обещав к вечеру прислать с мешком муки, сала и медовых сот.
А Марковы остались одни. Сидели за столом, молчали, смотрели друг на друга.
— Повезло, — сказал наконец Аркашка. — Дуракам всегда везёт.
— Не повезло, — поправила бабка Арина. — Мы грех на душу не взяли. Бросили бы тонуть — грех. А вытащили — благодать. Вот и награда.
— Но ведь он враг, — прошептала Маруся. — И останется врагом. Просто теперь он нам должен.
— А должник хуже врага, — усмехнулся Никодим. — Враг бьёт в лоб, а должник душу выматывает. Вечно будешь помнить: ты его спас, он тебе лошадь дал. А лошадь — это не свобода. Лошадь — это тот же хомут, только железный.
Тамара вздохнула:
— Ну что ж, хоть Красулю не забрали. И земля наша. Завтра пойдём сеять. Аркашка, ты мерина, как приведут, запряги, борони.
— А на юг? — спросила вдруг Маруся. — В вольные земли? Забудем?
Никодим посмотрел на неё долго, потом перевёл взгляд на икону, потом на руки свои — потрескавшиеся, в мозолях.
— Поживём, — сказал он. — Глядишь, соберёмся на ту зиму. А может, и вовсе останемся. Потому что гнездо — оно и гнилое, а родное. И выкорчёвывать его — всё равно что жилы рвать.
Бабка Арина слезла с печи, покачала головой:
— Остаться — значит сгнить. А уйти — значит выжить. Но сначала надо поднять землю. Без земли вы никто. Даже с лошадью.
Она подошла к окну. Над полем вставало солнце — не майское уже, а почти июньское, жаркое. На том месте, где поутру чернела свежая могила лошади, вырос белый гриб — поганка, конечно, но какой-то особенно яркий, будто насмешка.
— Ох, Гнилое гнездо, — сказала старуха. — Никто тебя не раскует, кроме нас самих. А мы, видно, слабы.
Но в голосе её не было отчаяния. Была та самая живучая, противная сила, которая заставляет бабу в восемьдесят лет лезть в болото спасать чужого парня. И которая, быть может, вытянет эту семью из трясины — не сегодня, так завтра.
А гнездо гнилое — оно и есть гнездо. И если его не жечь, если его чистить да воздухом проветривать, может, и заживёт новой силой. Может, и запоёт кто-нибудь в нём не по-вороньи, а по-соловьиному.
Но это — если повезёт. А везёт, как известно, только тем, кто сам идёт навстречу.
. Продолжение следует.
Глава 2