Дело полковника Злобина: рубль 1961 года. Глава 2
Шёл второй час ночи, когда Злобин с Малышевым приехали в управление. Кабинет на третьем этаже пах остывшим кофе и старой бумагой. Полковник выложил на стол записную книжку, каталог покойного и обрывок фотографии, уже в пакете с биркой.
– Гриша, садись. Думать будем.
– А спать?
– Потом.
Малышев со вздохом упал в кресло. Злобин щёлкнул зажигалкой, не поджигая, просто звук. Раз, другой.
– Давай по порядку. Что мы имеем. Штерн. Бывший завлаб. Какой НИИ?
– Пробил. НИИ-двенадцать. Закрытый. До девяностого года проходил по линии спецтехники. Микроэлектроника.
– Микроэлектроника, говоришь.
– Конкретнее не смог. Архив закрыт. Нужен запрос в ФСБ.
Полковник кивнул, но в глазах его что-то блеснуло. Он встал, прошёлся до окна. За стеклом горели жёлтые пятна фонарей на пустой Петровке.
– Гриша, ты когда-нибудь слышал, чтобы люди прятали что-то внутри обычной монеты?
– Ну, читал. В шпионских книжках. Полая монета, внутри микроплёнка.
– Именно. В НИИ-двенадцать в семидесятых разрабатывали такие штуки. Я слышал от одного старика, он в девяностых у нас консультантом был, Пал Палыч Белозёров, земля ему пухом.
– То есть рубль шестьдесят первого года...
– Мог быть контейнер. Совершенно обычный на вид. Штерн мог хранить его в общей коллекции. Среди сотен монет. Поди найди иголку в сене.
Капитан присвистнул. На этот раз не тихо.
– Ильин про него знал. Приезжал. Говорил со Штерном. Штерн боялся. Сказал Зинаиде: «Если что, передай дочке, рубль у тёти Вали». Значит, к этому моменту рубля у него уже не было. Он отдал.
– Кому отдал?
– Тёте Вале.
– Которой в природе не существует.
Злобин усмехнулся. Сел. Открыл ящик стола, достал папку с ксерокопиями старых дел, которую он с девяностых таскал за собой из кабинета в кабинет. Все коллеги над ней посмеивались. «Алексей Сергеевич, вы архивист, что ли?» А полковник молчал и дело от дела пополнял папку.
– Гриша, принеси мне чаю. Крепкого. И поеду я в одно место с утра.
– В какое?
– К тёте Вале.
Малышев замер на полдороге к двери.
– Алексей Сергеевич, ты сейчас серьёзно?
– Серьёзнее не бывает. Валентина Борисовна Красина. До девяносто первого года работала в НИИ-двенадцать. Замом Штерна по хозчасти. Жива. Живёт в Королёве. Я её в позапрошлом году случайно встретил на похоронах Белозёрова. И она мне тогда сказала странное. «Алексей Сергеевич, если когда-нибудь про Штерна спросите, я вам помогу». Я посмеялся. А видишь, как вышло.
Королёв, утро субботы
Хрущёвка на улице Циолковского. Третий этаж. Дверь, обитая коричневым дерматином. Злобин нажал на звонок. Малышев стоял за его плечом, слегка ёрзая. Он не любил такие визиты. В квартирах у пожилых женщин всегда пахло валокордином и старыми книгами, и от этого запаха у него начинала ныть переносица.
Открыла женщина лет семидесяти. Высокая, прямая, в тёмно-синем платье, с собранными в пучок седыми волосами. Лицо строгое, без косметики. Глаза светлые, внимательные.
– Здравствуйте, Алексей Сергеевич.
– Здравствуйте, Валентина Борисовна.
– Проходите. И молодой человек пусть проходит. Я ждала вас со вчерашнего вечера.
В прихожей пахло не валокордином. Пахло кофе и свежим хлебом. Это сбивало с толку. Они разулись, прошли в комнату. На журнальном столике уже стояли три чашки.
– Вы знаете про Аркадия Вениаминовича? – спросил Злобин.
– Знаю. Мне позвонили вчера в одиннадцать вечера. Не по телефону. В дверь. Мужчина лет пятидесяти. В сером плаще.
Полковник медленно опустился в кресло. Малышев встал у двери.
– И что было дальше, Валентина Борисовна?
– Ничего. Я его не впустила. Он попросил «вернуть вещь, которую Аркадий передал на хранение». Я ответила, что не понимаю, о чём речь. Он постоял, посмотрел на меня и ушёл. Я после этого запаковала чемодан. К сестре хотела уехать, в Тулу. Но потом подумала, что вы позвоните, и решила подождать до полудня.
– Вы знали, что меня ждать?
Женщина улыбнулась. Очень сдержанно, уголком рта.
– Аркадий был осторожный человек. Он перед каждой встречей готовился. В сентябре, когда он мне принёс это, он назвал четыре фамилии. Людей, которым можно отдать. Ваша была третьей.
– А первые две?
– Первая Белозёров. Его нет. Вторая Карасёв, полковник из ГРУ. Его тоже нет, умер в прошлом году. Третий вы.
– Четвёртый?
– Четвёртого он не назвал. Сказал: «Если и ты, Валя, сойдёшь, то пусть уже забирают. Туда, видно, и дорога».
В комнате стало очень тихо. Было слышно, как в соседней квартире кто-то играет гаммы на пианино. Неуверенно, детским пальцем.
Валентина Борисовна встала, подошла к серванту, открыла нижнюю дверцу. Достала деревянную шкатулку. Поставила на стол перед Злобиным. Открыла крышку.
Внутри, на кусочке ваты, лежал рубль. Обыкновенный, ходовой, с профилями и гербом. Монета 1961 года.
– Вот, Алексей Сергеевич. Возьмите. И разберитесь. Только очень вас прошу, не торопитесь. Аркадия они убрали за эту штуку. И меня уберут, если поймут, что я знала. И вас уберут, если решат, что вы узнали лишнее.
– Кто «они»?
Женщина посмотрела полковнику прямо в глаза. И впервые за весь разговор у неё дрогнул голос.
– Я не знаю. Но Аркадий, когда мне это отдавал, сказал только одно. «Валя, всё, что мы делали тогда, в семьдесят четвёртом, оказалось не зря. Они это поняли. Поэтому пришли».
Девятая минута
Возвращались в Москву по Ярославке. Злобин молчал. Монета в прозрачном пакете лежала во внутреннем кармане его пиджака, рядом с зажигалкой. Малышев вёл машину осторожно, не обгоняя.
– Алексей Сергеевич, – наконец сказал капитан, – а что в семьдесят четвёртом?
– Если я скажу тебе, что у меня есть догадка, ты поверишь?
– Поверю.
– А если я скажу, что догадка моя меня самого пугает?
Малышев покосился.
– Товарищ полковник, я тебя шестой год знаю. Ты не из пугливых.
– Вот именно, Гриша. А тут, понимаешь, сегодня утром проснулся и подумал: а ведь я, возможно, не доживу до пенсии. И, знаешь, не в смысле работы. А в смысле этой монеты.
Капитан промолчал. Потом, помедлив, произнёс:
– Открой её.
– Что?
– Монету. Мы же всё равно должны понять, что внутри. Иначе это не расследование.
– Открывать будем в лаборатории. У Сорокина. Завтра. Сегодня я её спрячу.
– Куда?
Злобин впервые за день улыбнулся. Коротко, как будто нехотя.
– В единственное место, где её никто не найдёт. Потому что туда никому не придёт в голову заглянуть.
Малышев хотел спросить, но осёкся. За годы работы он усвоил главное правило: если Злобин не договаривает, значит, не надо.
На Садовом кольце попали в пробку. Стояли минут двадцать. Моросил тот же мелкий, октябрьский дождь. По стеклу полз кленовый лист, приклеенный водой.
– Гриша, – произнёс полковник, – запомни одну вещь. Если со мной что-нибудь случится в ближайшие дни, ты не лезь напролом. Ты тихо пойдёшь к Воронцову. Покажешь ему мою зажигалку. Ту, что всегда при мне. Он поймёт. И дальше будешь действовать по его указке. Понял?
– Алексей Сергеевич, ты чего это?
– Не ерепенься. Понял?
– Понял.
– Ну и хорошо.
Пробка сдвинулась. До управления оставалось минут десять. Капитан незаметно посмотрел на напарника. Злобин сидел, глядя прямо перед собой, и на скуле у него подрагивала маленькая жилка. Это тоже был плохой знак. За шесть лет знакомства Малышев видел эту жилку три раза. И каждый раз после этого что-нибудь случалось.
Ночью с субботы на воскресенье в квартиру Злобина на Профсоюзной кто-то попытался войти. Тихо. Со знанием дела. Полковник, спавший в кресле одетым, не услышал ничего. Проснулся от того, что щёлкнул замок. Тот самый, двойной, с секретом, который он поставил пять лет назад и над которым посмеивался Малышев: «Товарищ полковник, кого вы ждёте, диверсантов?».
Он сначала подумал, что это Марина вернулась с дежурства. Но Марина не входила так.
Злобин потянулся к тумбочке, где лежал пистолет. В прихожей скрипнула половица. Одна. Вторая. Потом шаги замерли. Постояли несколько секунд. И так же тихо ушли обратно. Внизу хлопнула дверь подъезда.
Полковник встал, прошёл в прихожую. Замок был цел. Рядом, на коврике, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Он поднял его, развернул.
На листке от руки, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было написано три строки.
– Алексей Сергеевич. Вы взяли то, что вам не принадлежит. У вас есть время до среды. Ильин.
Злобин медленно опустился на пуфик в прихожей. Потом встал. Подошёл к холодильнику. Открыл морозилку. Достал пакет пельменей «Сибирские», вскрытый, наполовину пустой. На дне, среди заиндевевших комочков теста, лежал прозрачный пакетик. В пакетике был рубль 1961 года.
Полковник закрыл морозилку. Прошёл на кухню. Сел за стол. Щёлкнул зажигалкой. На этот раз поджёг угол записки Ильина и спокойно дождался, пока она догорит в пепельнице. Потом снял с крюка куртку, оделся и вышел из дома.
До утра понедельника оставалось двадцать восемь часов. Малышев спал сном младенца в своей квартире, не подозревая, что через полтора часа Злобин позвонит ему и скажет фразу, которую они оба запомнят надолго:
– Гриша, собирайся. Мы едем в семьдесят четвёртый год.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3