Глава 1
Вызов в «Мичуринец»
Пятница. Семь утра. Злобин ещё не успел налить себе вторую чашку кофе, а телефон уже вибрировал на столе третий раз подряд.
– Алексей Сергеевич, простите за ранний час, – в трубке голос дежурного звучал виновато и быстро. – Тело в садовом товариществе «Мичуринец», Рузский район. Просили лично вас.
– Кто просил?
– Генерал Воронцов.
Злобин помолчал, глядя на пар над кружкой. Если Воронцов звонит из-за какого-то дачного происшествия, значит, тело оказалось не таким уж дачным. Полковник знал это правило двадцать пять лет.
– Малышева вызвали?
– Капитан уже выехал за вами.
За окном моросило. Зажигалка, старая, с выцарапанным на корпусе инициалом «С», лежала на подоконнике. Злобин сунул её во внутренний карман пиджака. Привычка. Курить он бросил лет восемь назад, а зажигалку всё таскал.
Григорий подъехал через двадцать минут. Красивый, статный, но в куртке на два размера больше нужного, он выскочил из служебной «Шкоды» с таким видом, будто его ждали на дне рождения.
– Товарищ полковник, доброго утречка! Погодка, я тебе скажу.
– Погодка как погодка. Поехали.
До «Мичуринца» ехали час с небольшим. По дороге Малышев вводил в курс. Аркадий Вениаминович Штерн, семьдесят шесть лет, в прошлом заведующий лабораторией какого-то закрытого НИИ. Жил бобылём. Дачу нашла соседка по участку, Зинаида Фёдоровна, когда пришла спросить про лопату.
– И дверь была открыта? – уточнил Злобин.
– Открыта. Калитка тоже. Соседка вошла и увидела его прямо в сенях. Затылок пробит чем-то тяжёлым.
– Следы взлома?
– Ни единого.
Капитан покосился на полковника. Тот смотрел в окно и перекатывал зажигалку между пальцами. Плохой знак. Когда Злобин начинал играть с этой штукой, значит, в голове у него уже щёлкало что-то нехорошее.
Товарищество оказалось таким, каким и должно быть в октябре: мокрая дорога, чёрные яблони, покосившиеся заборы. Участок Штерна стоял в самом конце, упираясь в лесополосу. Дом бревенчатый, на высоком фундаменте, с выцветшей синей краской на наличниках.
Оцепление держали двое молодых из местного отдела. Внутри работал криминалист — худой, очкастый, с таким видом, будто у него отобрали выходной.
– Привет, Самсонов, – кивнул Злобин. – Что скажешь?
– Скажу, Алексей Сергеевич, что преступнику лет тридцать пять плюс-минус. Роста среднего. Правша. Удар сзади, один, чугунной статуэткой кошки. Вон она, – криминалист махнул рукой в сторону стола, где на пакете лежала чёрная фигурка. – Отпечатки снял, но думаю, перчатки.
Малышев, присев на корточки у тела, уже раскладывал пинцетом какие-то ниточки на полиэтилен. Штерн лежал лицом вниз, в старом халате поверх пижамы. Седые волосы слиплись от крови. На полу рядом с правой рукой — раскрытая картонная коробка, в ней столбиками монеты, завёрнутые в папиросную бумагу.
– Коллекция, – пояснил Самсонов. – Судя по каталогу на столе, очень приличная. Царские рубли, советские юбилейные, иностранные серебряные. На глаз, миллиона на полтора.
– Всё на месте?
– Это уже ваш вопрос. Каталог вот. Считайте.
Злобин взял каталог. Аккуратным стариковским почерком, с завитками, было выведено семьсот сорок две позиции. Капитан Малышев, стянув перчатки, уже стоял рядом.
– Григорий, бери коробку. Сверяем.
Сверяли сорок минут. В дом заглянул участковый, потом уехал. Принесли кофе в термосе. На семьсот сорок первой позиции Злобин остановился.
– Не хватает одной.
– Какой? – встрепенулся Самсонов.
– Рубль 1961 года. Обычный, ходовой. Не юбилейный. Таких у любой бабушки в комоде штук десять.
Малышев присвистнул. Тихо, одними губами.
– Товарищ полковник, а цена этому рублю?
– Сто рублей на нумизматическом рынке. Если сохран идеальный, двести.
В комнате наступила та самая тишина, какая бывает только в деревенских домах осенью, когда за окном падает редкая капля с ветки и слышно, как сопит в углу старый холодильник.
Два стакана
Кухня у Штерна оказалась маленькой, с пожелтевшими обоями в мелкий цветочек. На столе, покрытом клеёнкой, стояли два гранёных стакана. В одном чай допит до половины. В другом остался на палец.
– Гость, – констатировал Малышев.
– И не случайный. Заварка свежая. Сахарница открыта. Ложечки две.
Злобин наклонился, понюхал стаканы. Потом провёл пальцем по краю клеёнки. Встал, обошёл стол, заглянул в мойку. Там лежал третий стакан, вымытый и поставленный вверх дном.
– Гриша, обрати внимание. Гость ушёл. А хозяин мыть за собой не стал. Свой стакан оставил на столе. Гостевой тоже. А третий кто-то помыл.
– Значит, преступник помыл свой стакан, а два других не тронул?
– Значит, он пил чай со Штерном, но сидел не за этим столом. Или сидел раньше. Или... – Злобин на секунду замолчал. – Или гостей было двое.
Капитан пригладил свой затылок.
– Третий ушёл раньше?
– Или пришёл позже. Вот этого мы пока не знаем.
Они вышли в сени. Тело уже увезли. На половицах оставалось тёмное пятно, и рядом с ним, в щели между досок, что-то блеснуло. Злобин присел. Вытащил пинцетом маленький обрывок фотографии. Чёрно-белый, с фестончатым краем, какие делали в семидесятых. На уцелевшем кусочке — женское плечо и часть волос, забранных в пучок. Дата на обороте химическим карандашом: «Август 74».
– Интересная улика, – хмыкнул Малышев. – Кто-то рвал фотографию прямо здесь.
– Или ронял и в спешке подбирал. Большую часть забрал с собой.
Соседка Зинаида Фёдоровна
Дом Зинаиды Фёдоровны стоял через два участка. Женщине было лет семьдесят, худая, в плюшевой жилетке поверх халата, с острыми глазами, какие бывают у тех, кто всю жизнь работал в регистратуре или в бухгалтерии.
– Вы простите, что я вас беспокою, – начал Злобин мягко. – Несколько вопросов. Садитесь, Зинаида Фёдоровна.
– Да уж знаю, что беспокоите. Спрашивайте.
– Когда вы в последний раз видели Аркадия Вениаминовича живым?
– В среду. Часа в четыре пополудни. Он из магазина шёл, в сетке сырки плавленые и буханка. Остановился у моего забора, поговорили про погоду, про то, что зима будет ранняя.
– Гости к нему ходили?
Соседка задумалась. Видно было, что вопрос для неё не праздный.
– Ходили. Редко, но ходили. В последний месяц племянник приезжал, Валерик. Я его ещё мальчонкой помню, с матерью приезжал, с сестрой Аркадия. Сестра-то в девяносто восьмом померла, а Валерик, значит, к дяде зачастил.
– Зачастил это как?
– Ну, раза три за сентябрь. Один раз пьяный был. Орал на дядю через забор. Я всё слышала, у меня слух хороший.
Малышев подался вперёд.
– А что орал, не припомните?
– «Ты, говорит, жмот старый, тебе эти монеты с собой на тот свет не положат». Ну, примерно так.
Капитан переглянулся с полковником. Злобин кивнул, не меняя выражения лица.
– А кроме племянника кто ещё бывал?
– Был один. Вот этот поинтереснее будет.
Зинаида Фёдоровна придвинулась ближе и понизила голос, хотя в доме они были втроём.
– В конце сентября приехал мужчина. На чёрной машине, иномарке, я в них не разбираюсь. Лет пятидесяти. Плащ длинный, серый. Волосы назад зачёсаны. Аркадий его встретил у калитки, и я, знаете, такого Аркадия никогда не видела.
– Какого?
– Бледного. У него руки тряслись, а он руки никогда не показывал, что тряслись. Гордый был. А тут прямо на глазах у меня чашку уронил, когда этого в дом вёл. Я за забором стояла, цветы подрезала.
– Сколько они пробыли?
– Минут сорок. Потом мужчина ушёл, сел в машину и уехал. А Аркадий Вениаминович в тот вечер пришёл ко мне. Попросил валерьянки. И сказал странное.
– Что именно?
Женщина посмотрела в окно. За стеклом качалась облетевшая вишня.
– Сказал: «Зина, если со мной что-то случится, ты никому не говори, что видела этого человека. Ни милиции, ни следствию. А дочке моей, если приедет, скажи одно: рубль у тёти Вали». Вот слово в слово.
Племянник Валерик
Капитан Малышев по дороге назад в Москву звонил, набирал базы, раздражённо щёлкал пальцем по экрану. Злобин молчал. Только к Кубинке заговорил.
– Дочь у Штерна, значит, была. В ориентировке не значилась.
– Я проверил. Светлана Аркадьевна Штерн, сорок девятого года рождения. Уехала в Германию в восемьдесят девятом. По данным, жива, живёт в Мюнхене.
– А «тётя Валя»?
– Пока ничего. Ни родственницы, ни знакомой с таким именем в окружении покойного не зафиксировано.
Машина обгоняла фуру. Злобин сосредоточенно крутил зажигалку.
– Гриша, начнём с племянника. Он, конечно, не тот, но пусть пока думает, что он.
– А тот это кто?
– Пока не знаю. Но плащ, серый, зачёсанные волосы, и Штерн роняет чашку. Это, брат, не про монеты. Это про что-то другое.
Валерика Штерна, двадцати девяти лет, взяли через три часа, в однушке на Выхино. Он был в чёрной майке с дырой на плече, небритый, с глазами, в которых плавал поздний туман. На столе стояла пустая бутылка коньяка «Арарат» и остывшая пицца.
– Валерий Николаевич, – произнёс Малышев с порога. – Собирайтесь. Разговор будет долгий.
– А чего случилось-то?
– Дядя ваш случился. Аркадий Вениаминович.
Парень побледнел. По-настоящему, до серого оттенка. Это был не испуг виноватого. Это был испуг человека, который не ждал. Злобин, стоявший в дверях и державший зажигалку в кулаке, мысленно уже вычеркнул его из главных подозреваемых. Но разыграть этот козырь всё равно стоило.
Допрос длился почти четыре часа.
– Где были в четверг с десяти вечера до часу ночи?
– Здесь. С Ленкой. Ленка подтвердит.
– Ленка — кто?
– Ну, подруга. Нам же надо как-то. Я ей денег не платил, если вы про это.
– Что вы дяде кричали через забор в сентябре?
– А это вам соседка напела? Зинка? Вот старая б.... Кричал, да, кричал. Он мне отказал в помощи. Я у него двести тысяч просил. На лечение. У меня печень, мне сказали.
– На лечение коньяком?
– Не ваше дело.
Алиби Лены подтвердилось в полночь. Официантка из бара на Рязанке, смена до двух, потом такси, потом к Валерику. Камеры записали. Парня отпустили под подписку. Малышев вёл его за локоть до лифта и на прощание сказал:
– Валерий Николаевич, я вам по-дружески советую. Не пейте неделю. И позвоните, если вспомните, кто к дяде ездил в сентябре. Кроме вас. Мужчина. Лет пятидесяти, в сером плаще.
Валерик застыл у лифта. Покачнулся. И вдруг произнёс трезво, почти шёпотом:
– Ильин.
– Что?
– Дядя его назвал Ильин. Один раз. Когда я у него ночевал летом. Он говорил по телефону в другой комнате, а я, значит... Я стакан пошёл в кухню ставить и услышал. «Ильин, я тебе сказал, больше не приезжай». Всё.
Далее глава 2: