Сергей, муж мой, ушел под майские праздники, когда весь город сиренью пропах. А объявился к ноябрю, когда первые заморозки лужи льдом стянули.
Жили мы в спальном районе, в обычной «трешке», которую еще от завода получали. Жили как все, сына Пашку на ноги поставили, дачу в Заречном по кирпичику отстроили, ремонт сами делали. Сергей был мужчина видный, общительный, на хорошей должности в строительной фирме. Я к нему прикипела, думала — за ним как за каменной стеной, ни бурь, ни сквозняков.
Собрал он чемодан в пятницу вечером. Покидал костюмы, парфюм свой дорогой, бритву электрическую. Я в коридоре стояла, на косяк оперлась, а ноги ватные, будто пол из-под них уходит.
Не плакала, на шее не висла, только выдохнула:
— Куда ты, Сереж?
Он глаз не поднял, буркнул:
— К Вике. В центр.
Дверь металлическая щелкнула. А из открытого окна кухни тянуло сиренью так, что голова кружилась до тошноты.
Кольцо обручальное я в ту же ночь сняла и в шкатулку бросила. Не из гордости, нет. Просто палец жгло невыносимо...
Первые месяцы я в пустой квартире места себе не находила. Включала телевизор бормотать, чтоб с ума от тишины не сойти. А потом втянулась. Научилась сама кран на кухне чинить, рассаду на электричке перла в двух сумках-тележках. Парник на даче пленкой перетягивала, все ногти обломала. Спина к ночи не разгибалась, руки гудели от непривычной тяжести.
Но вот чудо: полюбила я эту тишину. Привыкла смотреть сериалы какие хочу, к тому, что не надо ужин из трех блюд после работы метать на стол и чужие носки из-под дивана выгребать. Стала замечать, как хорошо одной чай пить на балконе, когда солнце садится.
Пашка, сын наш, звонил по выходным. Спрашивал:
— Мам, ты как там? Держишься?
Я отвечала:
— Потихоньку, сынок.
Про отца ни слова не спрашивала, а он не рассказывал. Да и к чему? Ушел мужчина к молодой, седина в бороду — бес в ребро. Дело известное.
Он заявился в ноябре, когда я на даче последние яблоки-антоновку собирала. Земля уже стылая, ветер пронизывающий. А Сергей стоит у калитки в легкой курточке, съежился весь, воротник поднял.
От прежнего Сережи, лощеного и самоуверенного, следа не осталось. Лицо серое, осунулся, дышит тяжело, за грудь держится. Мотор у него шалил давно, еще когда мы баню ставили, все отмахивался по врачам ходить.
— Галь, — позвал он хрипло и замолчал.
Потом прокашлялся:
— Поговорить надо.
Я корзину на землю опустила, перчатки сняла.
— Плохо мне, Галя. Сердце прихватило, на работу ходить не могу. А Вика... Не вышло у нас ничего.
— Что так? — спросила я, а в душе ни злорадства, ни боли. Пустота одна.
Он глаза отвел.
— Ей праздник нужен, рестораны, поездки. А с меня какой теперь спрос? Заболел, денег стало меньше. Выставила меня, сказала — не сиделка она.
Выставила. Надо же. Сам от меня бежал вприпрыжку, а теперь, значит, турнули.
Сергей потоптался, голос стал заискивающим, тихим:
— Галь, ты ж меня знаешь. Мне уход нужен, диета. Пусти пожить, а? Пока оклемаюсь...
Смотрит на меня и ждет. Ждет, что я калитку распахну: «Сереженька, проходи, горемычный!». Что кинусь таблетки по часам выдавать да бульоны варить.
Только я поймала его взгляд. Он не на меня смотрел. Он на дом дачный косился, где из трубы дымок шел, на крыльцо чистое. Он к налаженному быту просился, к бесплатной сиделке и кухарке. Не ко мне.
От этого его потребительского, жалкого вида меня аж передернуло.
— Ты сам свой выбор сделал, Сергей, — сказала я тихо, но твердо. — Тебя никто не гнал. Иди туда, куда уходил.
Он побагровел, потоптался, хотел что-то сказать, но махнул рукой и побрел к станции. А я села на скамейку под яблоней. Думала, заплачу от жалости. Нет. Только злость взяла: полгода ни слуху ни духу. Хоть бы раз позвонил, спросил, как я. А теперь «уход нужен».
На следующий день у моего подъезда в городе остановилась иномарка. Я как раз из магазина шла. Из-за руля выпорхнула девица: губы накачанные, ресницы до бровей, шубка короткая, сапожки на шпильках. А с пассажирского сиденья вылез Сергей. Стоит, втянув голову в плечи.
Вика. Я ее по фото в соцсетях видела. Она платье поправила, окинула взглядом наш двор, меня с пакетом кефира и хлеба.
И выдала звонко, нарочно, на весь двор:
— Вы Галина? Заберите вашего мужа. Мне он даром не сдался.
Прямо так. Будто бракованный пылесос по гарантии возвращает. Сергей уставился в асфальт, сумки у ног поставил. Соседка тетя Нина аж очки поправила, прислушиваясь, у соседнего подъезда кто-то тоже шаг сбавил.
Я молчала. Вика ключами от машины звякнула раздраженно.
— У него прописка ваша. Вот и возитесь с ним сами.
Возитесь сами. Как деньги на нее спускать — так ее был, а как больной стал — так вспомнила, где он прописан.
Кровь прилила к лицу. Не за Сергея стыдно стало, за себя. За то, что эта пигалица приперлась к моему дому и позорит меня перед соседями, швыряя мне, как собаке, объедки со своего стола.
А Сергей стоит рядом с ней. Молчит, как побитая собака. И это его трусливое молчание вдруг стало последней каплей. Меня словно ледяной водой окатило.
Я поставила пакет на скамейку у подъезда.
— Раз брала в пользование — сама и утилизируй, — сказала я громко, глядя Вике прямо в лицо. — Он не бандероль, чтобы мне его назад оформлять.
Вика фыркнула, прыгнула в свою иномарку и дала по газам. Машина сорвалась с места. Сергей остался стоять с баулами.
Я взяла свой пакет, открыла дверь ключом и зашла в подъезд. Сквозь стеклянную дверь видела, как он потоптался и медленно пошел в сторону автобусной остановки. Сгорбившись, волоча ногу.
Кольнуло где-то внутри, конечно. Жалко его было как человека — больной, никому не нужный. Но тут же вспомнила, как я с рассадой в электричке корячилась. Кто меня жалел?
Вечером позвонил Паша. Голос напряженный, глухой.
— Мам, тут отец у тети Вали, сестры своей сидит. Ему совсем худо.
Я молчала. Сын тяжело вздохнул в трубку:
— Мам, ну ты же не каменная. Тридцать лет вместе...
— Спокойной ночи, Паша, — отрезала я и сбросила вызов.
Сын приехал через месяц. Сам привез отца. Машину припарковал там же, у подъезда. Сергей вышел еле-еле, опираясь на палочку. Лицо желтое, постарел лет на десять, руки трясутся.
Пашка подошел ко мне, губы сжал — ну вылитый я в молодости, когда обиду глотала.
— Мама, у него микроинсульт был. Тетя Валя его не потянет. Будь человеком, пусти. Куда ему идти?
Я стояла на крыльце и смотрела на них. Соседи опять из окон выглядывают. И все думают: ну сейчас Галина дрогнет, женское сердце отходчивое, примет гуляку.
В голове билась мысль: «Пусти, Галя, пропадет ведь мужик».
А потом я посмотрела на окна нашей квартиры на третьем этаже. Там чисто, уютно, новые шторы висят, которые я сама вешала, рискуя с табуретки слететь. Там моя спокойная, выстраданная жизнь, которую я по крупицам собрала заново, пока он по ресторанам с молодой порхал.
Я поднялась на этаж. Достала из шкафа старый футляр с его гитарой, коробку с зимними ботинками, которые он не забрал. Вынесла вниз.
Паша смотрел на меня с упреком.
— Мам...
— Вот, — я поставила вещи у скамейки. — Все, что забыл. А квартира эта наполовину моя, за свою долю пусть судится, если хочет. Я его сиделкой не нанималась. Пока он там жил, я тут все сама на себе тащила.
Сергей даже не шелохнулся. Паша посмотрел на меня тяжело, покачал головой, но вещи в багажник сунул и помог отцу сесть в машину. Они уехали, а я осталась стоять у своего подъезда.
Ветер гнал по асфальту жухлые листья, пахло сыростью и близким снегом.
Прошло полгода. Я все так же езжу на дачу, пеку пироги, смотрю свои сериалы.
Сергей живет у сестры. Говорят, ходит с трудом, получает инвалидность. Вику ту никто больше и не видел.
Паша звонит редко, приезжает еще реже. Привезет продукты, посидит на кухне минут двадцать и бежит. Вижу, что не может простить мне отца. А мне оправдываться не в чем.
По вечерам я сижу одна на кухне с чаем. В квартире тихо, только часы на стене тикают.
И нет-нет да кольнут мысли разные.
Должна ли я была его пожалеть? Больного, преданного той, ради которой он бросил семью? Отца моего сына, с которым тридцать лет прожили? Или правильно я сделала, что не пустила предателя на свой порог?