САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ПОНЕДЕЛЬНИК, 15 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Зеркало было овальное, в раме орехового дерева, с резными завитками по периметру и двумя сколами у нижнего края. Виктор поставил его на мольберт, включил верхний свет и стал рассматривать. Рама была конца девятнадцатого века, петербургская работа, без клейма, но по типу завитков и по тону морилки он определил мастерскую Эргардта на Литейном, закрытую в 1912 году. Мать научила его видеть такие вещи. Она работала реставратором тридцать один год и умела по одному завитку определить мастера, город и десятилетие.
Виктор снял перчатки, потрогал дерево пальцем. Тёплое. Орех всегда тёплый, в отличие от дуба, который холодит, или от берёзы, которая ничего не чувствует. Мать говорила, что орех запоминает руки, которые его касались. Виктор не был уверен, что это правда, но ему нравилось так думать.
Сколы он заделает эпоксидной смолой с ореховой пылью, подкрасит и залакирует. Работы на три дня. Зеркало принёс антиквар с Рубинштейна, заплатил тысячу за работу и оставил без квитанции, как обычно. Антикваров Виктор не любил, но обижать не мог, потому что они приносили работу, а без работы мастерская бы закрылась.
Мастерская была маленькая, одна комната в полуподвале на Садовой, между прачечной и магазином электрики. Вход со двора, железная дверь, за ней ступеньки вниз. Окно одно, под потолком, забранное решёткой, через него виден кусок тротуара и ноги прохожих. Зимой ноги в сапогах, летом в кроссовках. Виктор иногда смотрел на них, когда отдыхал.
На стене висел календарь «Эрмитаж — 2024» с видом Рыцарского зала, открытый на январе. Под календарём стоял электрический чайник «Бош», белый, литровый, и банка растворимого «Нескафе». На полке рядом стояли две чашки, одна его, коричневая, с трещиной на ручке, и одна для гостей, голубая, новая, купленная в «Ашане» в ноябре. Гостей не было ни разу, но чашка стояла.
Надо будет поменять чашку. Голубая не подходит. Нужна белая, с рисунком.
Виктор подошёл к верстаку, разложил инструменты. Скальпель для снятия старого лака, шпатели двух размеров, наждачная бумага двести сорок и мелкая, шестьсот. Тряпка, пропитанная уайт-спиритом. Он работал молча, радио не включал и музыку не слушал. Ему нравилась тишина и звук скальпеля по дереву, сухой, тонкий, похожий на шёпот.
Лак сходил неровно, слоями. Под первым был второй, желтоватый, под вторым третий, почти прозрачный. Три слоя за сто двадцать лет. Кто-то красил это зеркало заново каждые сорок лет, и каждый раз делал это грубее предыдущего. Последний слой был самым толстым и самым некрасивым. Виктор снимал его медленно, чтобы не повредить резьбу.
Терпение. Всегда терпение.
О Марине он не думал. О ней думать было не нужно, потому что с Мариной всё закончилось, и закончилось не так, как он хотел. Платье село плохо, волосы оказались слишком короткие. Он не рассчитал пропорцию туинала, дал больше, чем следовало, и она уснула быстрее, чем он успел попрощаться. Это было его ошибкой, и он её признавал.
Первый переезд. Пробный.
Следующий будет лучше. Он уже знал, что нужно: длинные волосы, рост от ста шестидесяти пяти и тонкие запястья. Улыбка, которая не торопится. Он видел такую улыбку у женщин, которые живут одни и привыкли к одиночеству, но ещё не разучились радоваться. Марина не улыбалась так. Марина улыбалась как человек, который устал.
Около двенадцати в дверь постучали. Виктор положил скальпель, вытер руки тряпкой с уайт-спиритом, поднялся по ступенькам и открыл.
На пороге стояла женщина лет тридцати, в бежевом пуховике и вязаной шапке. Волосы тёмные, длинные, до лопаток, выбивались из-под шапки. Щёки розовые от мороза. В руках она держала стул, деревянный, венский, с гнутой спинкой и сломанной передней ножкой.
— Здравствуйте, мне сказали, что вы чините мебель?
— Добрый день. Да, прошу вас.
Она вошла, спустилась по ступенькам, огляделась. Мастерская была чистой, и Виктор знал, что это видно. Он убирался каждый вечер перед уходом: подметал и протирал верстак, складывал инструменты по местам. Мать учила, что мастерская — это лицо.
— У меня день рождения через неделю, — сказала женщина, поставив стул. — Этот стул бабушкин, единственное, что осталось. Я хотела его восстановить к празднику. Успеете?
— Посмотрю. — Виктор присел, взял стул за ножку, покрутил. Бук, довоенная гнутая конструкция, фабрика Тонет или копия. Ножка сломана в шейке, чистый перелом, без щепы. Клей и шип, работы на два дня.
— Успею, — сказал он. — Тысяча двести. Половина сейчас.
— Хорошо.
Она полезла в сумку, достала кошелёк, отсчитала шестьсот рублей. Пока считала, Виктор смотрел на её руки. Пальцы длинные, без колец, ногти коротко стрижены, без лака. Запястья тонкие. На левом запястье родинка, маленькая, тёмная.
Она подняла голову и улыбнулась.
— Спасибо. Я его люблю, этот стул. Глупо, наверное, любить стул.
— Не глупо, — сказал Виктор. — Старые вещи ждут, когда их починят. Они терпеливые.
Женщина засмеялась. Смех был громкий, быстрый, с открытым ртом, и голова запрокинулась назад. Волосы качнулись. Виктор смотрел, как они качнулись, тёмные, тяжёлые, и как легли обратно на плечи.
Она ушла, пообещав прийти в четверг. Дверь закрылась, и стало тихо.
Виктор вернулся к верстаку и сел на табурет. Стул стоял рядом, на боку, сломанной ножкой вверх.
Он думал о её руках, о родинке на левом запястье и о волосах, которые качнулись. О том, как она сказала «люблю этот стул», с простотой, без кокетства, потому что действительно любила.
Потом он вспомнил её смех, и что-то в нём перевернулось.
Нет. Не тот смех. Слишком громкий, слишком быстрый. Не так должна смеяться та, кого он ищет. Та будет смеяться тихо, прикрыв рот ладонью, как будто извиняется за то, что ей хорошо.
Виктор встал, включил чайник и достал коричневую чашку. Голубая осталась на полке.
Глава 10:
Начало: