САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ПЯТНИЦА, 12 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
В Бюро судмедэкспертизы на Екатерининском было холодно от кафеля, а лампы дневного света гудели чуть слышно, словно на одной ноте. Анна прошла через приёмную, где за стеклом сидела регистраторша с кроссвордом, показала удостоверение, та кивнула и Анна свернула налево, к лестнице в цокольный этаж.
Розина ждала её в коридоре у секционного зала, прислонившись к стене. Термос в руке, зелёный, с Лениным. На ней был казённый халат, тот же свитер под ним и резиновые сапоги, которых Анна раньше не замечала. Сапоги были чёрные, заляпанные чем-то жёлтым у подошвы.
— Заходи, — сказала Розина. — Я закончила час назад, тебя ждала. Хочешь кофе?
— Нет.
— Правильно. Здесь его никто не пьёт, кроме меня.
Она толкнула двойную дверь, и они вошли. Зал был небольшой, четыре стола, из которых занят был один. Марина Резанцева лежала под белой простынёй, из-под которой виднелись ступни с жёлтыми бирками на пальцах. Лампа над столом горела ярко, и от этого кафель по стенам блестел и казался мокрым, хотя и был сухой.
Розина подошла к столу, отвернула край простыни до ключиц. Лицо Марины было серым, с фиолетовым оттенком у скул и под глазами. Помаду смыли, губы потрескались. Волосы лежали как были, по пробору, только потускнели.
— Туинал, — сказала Розина. - Обнаружен в содержимом желудка и в крови. Концентрация в крови около четырёх миллиграммов на литр. Летальная доза для человека её веса примерно два с половиной. Он дал ей почти вдвое.
— Он знал сколько нужно?
— Он знал или не боялся ошибиться. Этот препарат сняли с производства в Штатах в две тысячи втором. В России его не выпускали никогда. Значит, либо старый запас, либо покупал через интернет. Я бы поставила на старый запас: капсулы, которые я нашла в осадке, были с нарушенной оболочкой, такое бывает при длительном хранении.
Анна достала блокнот и записала: «туинал, старый запас, нарушенная оболочка».
— Дальше. Следов инъекций нет, я проверила локти, запястья, шею, паховую область и стопы. Чисто. Следов удушения нет: ни петехий на конъюнктиве, ни повреждений хрящей гортани. Сексуального насилия нет. Он её не тронул.
Розина замолчала и посмотрела на Анну поверх чашки термоса.
— Вообще не тронул, Ань. Ни одной царапины. Ни одного синяка. Даже когда раздевал и одевал. Я двадцать семь лет работаю, и когда человека раздевают без сознания, остаются следы, потому что мёртвое тело тяжёлое, его тащат, поворачивают. У неё ничего. Он её поднял, перенёс и одел так, как будто она была хрустальная.
— Или фарфоровая, — сказала Анна.
— Что?
— Фарфоровая кукла. Он обращался с ней, как с вещью, которую боится разбить.
Розина покачала головой и налила себе ещё кофе. Запах пережжённого кофе смешался с запахом дезинфекции и чем-то ещё, формалиновым, который Анна перестала замечать через минуту после входа.
— Платье, — сказала Розина. — Я отдала на экспертизу ткани, но вот что скажу сама. Крепдешин, натуральный шёлк с добавлением вискозы. Такое шили в пятидесятых-шестидесятых. Фасон свадебный, скорее провинциальный, без церковного шика и без советского минимализма. Пуговицы на спине, двадцать две штуки, обтянутые тканью. Одна заменена, восьмая сверху, немного другого тона. Он либо починил, либо купил уже чинёным.
— Он купил его.
— Откуда знаешь?
— Потому что Марине двадцать восемь, а платье старше её матери. Оно ему нужно было конкретное. Старое, из тех лет, с историей.
— Зачем?
Анна не ответила сразу. Она стояла над столом и смотрела на руки Марины, которые лежали вдоль тела, ладонями вниз. Пальцы были тонкие, с коротко стриженными ногтями. Кольцо сняли и отправили на экспертизу, но след от него остался: бледная полоска на безымянном, как от обручального, которое носят годами. А она его носила один вечер.
— Кольцо, — сказала Анна. — Что по нему?
— Золото 999-й пробы, червонное. Гравировка на внутренней стороне: «Навсегда. В. Л.». Сделана вручную, иглой, неровно, буквы разной глубины. Не ювелир делал. Он сам.
Анна записала: «В. Л. — инициалы. Имя + фамилия?»
— Тамара Николаевна, — сказала она. — Вы сказали, что он её не тронул.
— Не тронул.
— А что он с ней сделал?
Розина поставила чашку на край раковины, вытерла руки о халат и посмотрела Анне в глаза. У неё были маленькие серые глаза, глубоко посаженные, с красными прожилками на белках от недосыпа или от лампы, и смотрели они прямо.
— Он её забрал, — сказала Розина. — Не убил и не снасильничал, просто забрал. Снял с неё одежду, надел свою, причесал и накрасил. Кольцо, чай, свечу - всё принёс и расставил, а потом сел рядом. Она для него была не жертва. Она была его.
Анна открыла блокнот на чистой странице и написала одно слово: забрал.
Она стояла в секционном зале. Лампа гудела, и Марина лежала под простынёй, которая закрывала всё, кроме лица и ступней. Слово было точное. Розина нашла его по-женски, одним взглядом на всё, что Анна выстраивала по деталям — платье и кольцо, чай и щётки, рамку. Розина увидела целое.
Он не уничтожал. Он присваивал.
Он пришёл с полным набором и провёл ритуал, который имел смысл только для него. Марина была материалом, из которого он лепил образ. Свадьба, которой не было, для жены, которая не соглашалась. В чужой квартире он на один вечер стал хозяином.
Анна закрыла блокнот.
— Тамара Николаевна, ещё одно. Помада.
— "Maybelline", серия Color Sensational, тон 130, «Бежевый шёпот». Я пробила по каталогу. Продаётся в «Рив Гош», «Лэтуаль» и онлайн. Артикул массовый, купить можно где угодно.
— Но он выбрал тон.
— Выбрал. Светло-розовый, ближе к натуральному. У Марины в ванной была помада другой марки, тёмная, вишнёвая. Он не взял её помаду. Принёс свою.
— Потому что его Марина не красится вишнёвой. Его Марина красится нежно-розовой. Он не работал с реальной Мариной, он работал с той, которую придумал.
Розина помолчала.
— Ты когда так говоришь, у меня от тебя мурашки.
— Извините.
— Не извиняйся. Иди работай. И скажи Зарубину, что протокол вскрытия будет в понедельник, раньше не успею, у меня ещё двое с Приморского шоссе.
Анна вышла в коридор. Лампы гудели на той же ноте. Регистраторша за стеклом заполняла кроссворд и не подняла головы.
На улице было минус десять, и ветер с Фонтанки нёс мокрый воздух, от которого кожа на щеках стянулась за секунду. Анна застегнула куртку и достала телефон. Набрала Беркутова. Он не ответил. Она написала «Туинал. Старый запас. Инициалы В. Л. на кольце. Позвоню вечером».
Убрала телефон и пошла к метро. На углу Екатерининского и Вознесенского стоял ларёк с шаурмой, от которого пахло мясом и горелым луком. Мужчина в пуховике ел, стоя у стойки, и масло текло по его пальцам на салфетку. Анна прошла мимо, а запах провожал её ещё два квартала.
Она думала о слове «забрал». О том, что Розина произнесла его без подготовки, между глотком кофе и движением руки, как будто слово лежало на поверхности и его нужно было просто поднять. А Анна строила схему - предметы и последовательность, мотив, профиль. Схема была верная. Но слово было точнее.
Он забирает.
Не тела и не жизни. Он забирает женщин в свой мир, где они становятся тем, чем он хочет их видеть. Платье он выбрал сам и помаду купил сам. Даже гравировку на кольце сделал вручную. Ничего от настоящей Марины, всё от него.
И пустая рамка означает, что он ещё не закончил. Что где-то есть следующая, которую он уже выбрал и к которой уже ходит пить чай.
Глава 9:
Начало: