Павел хотел отправить Феклу из дома до утра.
Не выгнать громко. Не избить, не отдать приказчику, не запереть. Просто "удалить от ключей", как сказал Ивану Терентьевичу. Слово было чистое, почти милосердное. Фекла даже оценила: господа умели мыть руки словами.
Она не стала ждать утра.
Вечером, когда гроб графини уже вынесли в церковь, Фекла вошла в малую столовую и положила связку ключей на стол.
До этого она час сидела у себя на сундуке и перебирала связку в темноте. Каждый ключ знал ее пальцы лучше, чем многие люди знали ее лицо. Большой от кладовой, где хранили муку. Малый от сахарного шкафа. Узкий от бельевой. Тяжелый от оранжерейной внутренней двери. Плоский от приказчичьего ящика, который она сама годами считала лишним.
Когда-то эти ключи казались ей защитой. С ними она перестала быть Феклушей, которую можно послать куда угодно. Стала Феклой Гавриловной: к ней приходили просить свечу, холст, лекарственную траву, лишний кусок сахару для больного. Она говорила "нет" и "можно", и люди принимали это как часть дома.
Теперь она понимала: власть ключей была дана ей в ту же ночь, когда она заперла дверь перед Ариной. Не как награда за верность. Как плата за молчание.
Звук вышел такой, что разговоры оборвались в соседней комнате.
Она послала Егорку за Матвеем, Анисью за Натальей, Дуню велела привести под руку, отца Лаврентия попросила остаться после панихиды. Павлу передали не просьбу, а известие: ключница кладет ключи.
Он пришел быстро.
- Что это значит?
- То, что видите.
- Вы сняты с должности.
- Нет, ваше сиятельство. Я сама ее кладу. Разница мала, но мне нужна.
Матвей стоял у двери. Он не хотел приходить. Фекла видела. Но пришел.
Она начала без предисловий.
- В ту ночь Арина Лыкова просила сказать ей, жив ли сын. Я знала, что жив. Я не сказала.
Никто не пошевелился.
Фекла говорила ровно, потому что боялась сорваться в плач и тем самым снова сделать все о себе. Плач умеет просить жалости даже тогда, когда человек обещал не просить ничего. Поэтому она держала голос сухим, как держат мокрую бумагу за самый крепкий край.
- Я держала ребенка. Я несла его в оранжерею. Я положила его в старую кадку. Я спрятала ленту, которую Арина оставила ему. Я стояла у задней двери, когда ее уводили. Она просила. Я повернула ключ.
Дуня заплакала беззвучно.
Отец Лаврентий опустил голову.
Матвей стоял неподвижно. Только глаза его менялись: то становились совсем темными, то вдруг пустели, будто он уходил внутрь себя туда, где еще не было ни Феклы, ни графини, ни оранжереи. Фекла боялась именно этой пустоты. Гнев оставляет человека рядом. Пустота уводит.
Фекла продолжала:
- Потом я стала ключницей. Мне доверили кладовые, белье, сахар, травы, свечи. Я говорила другим, что можно, что нельзя. И всякий раз, когда ключ входил в замок, я слышала ту дверь. Но не открывала.
Матвей смотрел на нее так, будто каждое слово было новым ударом и новой перевязкой сразу.
- Графиня виновата, - сказала Фекла. - Бармин-старший виноват. Дом виноват. Но если я скажу только это, я опять спрячусь за барыню. Я не хочу больше.
Павел резко сказал:
- Очень благородно. Теперь все поплачут, и вы станете святой?
Фекла посмотрела на него спокойно.
- Нет. Святой мне не быть. Даже доброй поздно. Я хочу, чтобы Матвей знал, чья рука спасла ему жизнь и чья не спасла его мать.
Матвей шагнул вперед.
- Зачем?
- Потому что если я сама не скажу, за меня скажет Бармин. И выйдет, будто я все придумала, чтобы отмыться. А я не отмываюсь.
- Как она меня называла? - спросил Матвей.
Фекла растерялась. Она ждала обвинения, проклятия, вопроса о двери. Не этого.
- Сыном.
- А еще?
Дуня тихо сказала:
- Матюшей. Она говорила: Матюшу не отдавайте в чужие руки.
Матвей закрыл глаза. Это маленькое, почти детское имя ударило сильнее, чем все бумаги. Матвей Лыков был правдой. Матюша был тем, кого унесли из материнских рук.
Фекла выдохнула:
- Я боялась произнести это. Думала, если скажу, ты станешь не найденышем, а тем младенцем. А младенца я у нее отняла.
- Вы не отняли жизнь.
- Нет. Но иногда жизнь без сказанного слова тоже кража.
Матвей открыл глаза.
- Вы кормили меня потом?
- Да.
- Сами?
- Иногда я. Иногда Дуня. Иногда барыня приходила.
- Графиня?
- Да.
Он усмехнулся одними губами.
- Мать мою не позвала, а сама приходила.
Фекла кивнула.
- Поэтому я не прошу у тебя жалости к ней.
- А к вам?
- И к себе не прошу.
Дуня тихо сказала:
- А я прошу. Не простить. Понять, что мы все были маленькие перед ними.
Матвей повернулся к ней.
- Моя мать тоже была перед ними маленькая?
Дуня съежилась.
- Была. Только не согласилась.
После этого в комнате долго никто не говорил. Арина, которой не было, снова оказалась самой прямой из всех присутствующих.
Она взяла со стола ключ от кладовой и положила отдельно.
- Это от хлеба.
Другой.
- Это от белья.
Третий.
- Это от комнаты с травами.
Длинный внутренний ключ.
- Это от того, что я держала дольше всех.
Она подвинула его Матвею.
Он не взял.
Ключ лежал между ними, длинный, темный, с потертым ушком. Фекла помнила, как получила его от старой графини: не в ту первую ночь, позже, когда Матвей уже бегал по оранжерее мальчишкой и думал, что все дети знают запах влажной земли лучше запаха материнского платка. Варвара Сергеевна тогда сказала: Этот держи отдельно. Фекла спросила: От чего? Графиня ответила: От того, что лучше не открывать без меня.
И Фекла послушалась. Самое страшное в ее жизни чаще всего начиналось с послушания.
- Не могу, - сказал он.
- Можешь не брать.
- Если возьму, будто принимаю от вас.
- Не от меня. Через меня. Разница мала, но тебе, может, нужна.
Наталья тихо сказала:
- Матвей, ключ не прощение.
Он посмотрел на нее.
- А что?
- Право самому открыть и закрыть.
Фекла впервые почувствовала к Наталье благодарность и не стала ее показывать.
Павел подошел к столу.
- Ни один ключ из дома не выйдет без моего распоряжения.
Матвей взял длинный ключ.
Не быстро. Не вызывающе. Просто взял.
- Я не выношу его из дома, - сказал он. - Дом выходит со мной.
Павел рассмеялся.
- Садовник стал философом.
- Нет. Садовник устал быть вещью.
В соседней комнате кто-то тихо повторил эту фразу. Не насмешливо. Как проверяют новое слово на языке. Фекла поняла, что завтра ее уже будут пересказывать в людской, на конюшне, у печей. Не точно, не чинно, но живо. И это будет страшнее для Павла, чем любая бумага: слова, вышедшие из-под замка, обратно не заходят.
Фекла положила перед Павлом остальную связку.
- Ваше сиятельство, теперь они ваши. Как и хотели.
Он посмотрел на железо. Еще несколько дней назад эта связка была знаком власти. Теперь она лежала на столе как обвинение: столько дверей было закрыто правильно, и ни одна не спасла дом от правды.
Дуня вдруг сказала:
- А Феклу куда?
Павел ответил:
- Из дома.
Матвей поднял голову.
- Нет.
Павел усмехнулся.
- Ты уже распоряжаешься людьми?
- Нет. Просто говорю: если ее выгонят ночью, это будет удобно. А у нас все беды ночью происходят.
Иван Терентьевич, сидевший у стены, тихо кашлянул.
- До утра лучше никого не перемещать. При свидетелях спокойнее.
Павел сжал кулак.
Наталья подошла к столу и взяла шкатулку с письмами графини.
- Утром мы откроем оранжерею не для спора. Для всех.
- Кто это "мы"? - спросил Павел.
Наталья посмотрела на него.
- Те, кто останется с этим жить.
Павел посмотрел на нее так, будто хотел спросить, останется ли она с ним. Вопрос не был произнесен, и потому Наталья не ответила. Но Фекла увидела: между супругами появилась не ссора, не холодность, не женская обида. Появилась правда, которую нельзя было отправить спать в отдельную комнату.
Матвей стоял с ключом в руке. Потом вдруг повернулся к двери.
- Пойдемте.
- Куда? - спросила Дуня.
- В оранжерею.
Фекла подняла глаза.
- Сейчас?
- Нет. Утром. Но выйти надо сейчас.
Он посмотрел на всех.
- Я хочу, чтобы дом увидел дорогу.
Они вышли не сразу. Дуня долго поднималась, ругалась на колени, на Анисью, на возраст и на смерть, которая "вечно рядом ходит, а помочь старухе встать не может". Это ворчание спасло всех от слишком торжественной минуты. Торжественность легко превращает живую боль в картину, а у них не было картины. Был темный двор, снег, письмо в шкатулке, ключ в Матвеевой руке и Фекла без связки на поясе.
У порога Матвей остановился и оглянулся на стол.
- Оставьте остальные ключи там.
Павел сказал:
- Они домовые.
- Потому пусть дом на них посмотрит.
И никто не взял связку. Она осталась лежать на белой скатерти, тяжелая, черная, чужая.
И они вышли за ним в темный двор. Не все. Павел остался в столовой. Но даже он подошел к окну.
Матвей шел первым, держа ключ так, как держат не оружие и не милость, а тяжелое право, которое еще неизвестно, выдержишь ли.
Дорога к оранжерее была недлинной, но в темноте показалась почти крестным ходом без икон. У черного хода стояли две кухонные девки, у конюшни - Егорка, у ворот - старый дворник. Никто не звал их, но люди выходили на звук шагов, как выходят на пожар или колокол.
Матвей не говорил. Только у самой оранжереи повернулся к Фекле.
- Здесь?
Она поняла, что он спрашивает не о двери. О той ночи.
- Здесь я несла тебя.
- А откуда?
Фекла показала на задний ход дома.
- Оттуда.
- А ее?
Она показала туда же, потом на ворота.
- Туда.
Матвей долго смотрел на темный проем ворот.
- Завтра откроем отсюда, - сказал он. - Не из столовой.
Наталья тихо ответила:
- Завтра откроем при всех.
Фекла стояла позади и впервые не знала, куда деть руки. Без ключей они казались пустыми, старушечьими. Потом она просто спрятала их в рукава. Может быть, так и надо было начинать старость: с пустых рук.
В окне малой столовой темнела фигура Павла. Он не вышел, но и не отвернулся. Фекла подумала, что для него это, может быть, тоже первый шаг: не приказать, не остановить, не назвать представлением. Просто смотреть, как люди идут туда, куда он еще не готов войти первым.
Этого было мало. Но меньше уже не было, и весь дом это слышал впервые всерьез, без отговорок.
Глава 14 <<
Глава 16 (финал) >>