Утром оранжерею открыли не для хозяев.
Дверь распахнули до того, как Павел вышел на крыльцо. Матвей повернул большой ключ, Фекла стояла рядом без связки на поясе, Наталья держала шкатулку с письмами, Дуня сидела на лавке у стены, завернутая в чужой тулуп. Дворовые подходили осторожно, будто их звали в господскую комнату, где за неправильный шаг можно лишиться хлеба.
Ночь почти никто не спал. В людской спорили шепотом, на конюшне Егорка дважды пересказывал, как нашел страницу, и каждый раз добавлял меньше, чем хотел, потому что правда уже не нуждалась в украшениях. У кухонной печи Аксинья сказала, что в оранжерее теперь страшно, а Дуня ответила: страшно было раньше, когда красиво.
Матвей слышал часть этих разговоров через открытую форточку сторожки и не выходил. Он сидел до рассвета с ключом на ладони. Железо нагрелось от руки, но не стало легче.
- Входите, - сказал Матвей.
Никто не вошел.
Тогда он отступил первым. Не пригласил жестом, не повторил приказ. Просто сделал место.
Егорка вошел. За ним Анисья, кухонная Марфа, два конюха, мальчишка-лакей, который еще вчера прятал улыбки. Люди проходили между кадками, смотрели на стекла, на вывороченное и снова поставленное апельсиновое дерево, на поднятые доски северного пролета, на стол с бумагами.
Оранжерея перестала быть красивой тайной. Стала рабочим местом, где видно было все: копоть у печей, мокрую землю, трещину в стекле, замаранные доски, старую ленту под стеклом, письмо Арины рядом с черновиком вольной.
Павел пришел последним.
- Представление продолжается?
Матвей повернулся.
- Нет. Кончается.
Иван Терентьевич разложил бумаги. Отец Лаврентий встал рядом и подтвердил запись. Наталья прочла вслух коротко, без плача: последняя воля графини существовала; бумага об отпуске Матвея была приложена; черновик вольной Лыковых найден; приходская запись о смерти младенца спорна; письмо Арины найдено под оранжереей.
Она не читала всего письма Арины. Матвей сам попросил об этом. Некоторые слова должны были остаться не тайной, а семейной частью, которую не обязаны трогать все глаза. Но главную строку он разрешил прочесть: что Арина не бежала и не крала, что требовала исполнить подписанное, что сына просила не растить благодарным за украденное имя.
Когда Наталья дошла до этой строки, в толпе кто-то всхлипнул. Не Дуня. Молодая прачка, которая вчера еще смеялась над слухом о старой графине и садовнике. Она закрыла лицо передником и не поднимала головы до конца чтения.
Потом Иван Терентьевич, уже своим сухим голосом, объявил, что составит перечень и снимет копии. Не сегодня решит, не сегодня освободит, не сегодня вернет имущество. Он сказал это почти сурово, и от суровости стало легче: правда наконец перестала быть домашней сценой и вошла в медленный, неудобный порядок, где ее хотя бы нельзя было безнаказанно спрятать в кадку.
Матвей слушал внимательно. Ему хотелось всего сразу: имени, могилы, ответа, наказания, матери. Вместо этого ему давали перечень, копии, свидетелей и ожидание. Но теперь ожидание уже не было тем старым молчанием. У него появились края.
Павел слушал с каменным лицом.
Когда она закончила, он сказал:
- Я не признаю права собственности.
Матвей кивнул.
- Я и не прошу вас сегодня признать его.
Все замерли.
- Я прошу при свидетелях признать другое, - продолжал Матвей. - Что эти бумаги были. Что их нельзя сжечь. Что мою мать нельзя больше звать воровкой. Что я не любовник старой графини и не найденыш без корня. Я Матвей Лыков.
Павел молчал.
Наталья подошла к нему.
- Скажи.
- Ты не понимаешь...
- Понимаю. Ты думаешь, если назвать это вслух, дом рухнет. А он стоит. Смотри.
Павел посмотрел.
Дом действительно стоял. И оранжерея стояла. Только прежний порядок уже не стоял между ними невидимой стеной.
Бармин, которого держали у двери под присмотром Егора, вдруг сказал:
- Ваше сиятельство, не делайте этого. Потом отмоемся, если сейчас не дадите им слова.
Вот это решило больше, чем просьба Натальи. Павел услышал в Бармине продолжение старого голоса, который всю жизнь говорил Орловым: молчите, потом отмоемся.
- Бумаги были, - сказал Павел.
Тихо.
Матвей не двинулся.
- Громче.
Павел вскинул глаза.
Фекла подумала, что сейчас он ударит снова. Но Павел только выдохнул.
- Бумаги были. Последняя воля моей матери была. Бумаги Лыковых были. До рассмотрения никто их не уничтожит.
Иван Терентьевич сразу повторил сказанное вслух и попросил Наталью записать. Павел дернулся, будто хотел отнять собственные слова обратно, но было поздно. Слова, повторенные другим голосом, уже переставали быть настроением и становились свидетельством.
Дуня перекрестилась.
Отец Лаврентий заплакал открыто, старчески, не стыдясь.
Матвей посмотрел на письмо Арины.
- И имя.
Павел закрыл глаза.
- Арина Лыкова не будет больше записана в доме воровкой.
Дуня поднялась с лавки так резко, что тулуп сполз с плеч.
- Скажи, что мать, - прохрипела она. - Не только не воровка. Мать.
Павел посмотрел на старуху. Никогда прежде он не принимал от нее слов, только службу. Теперь она стояла перед ним как последний свидетель той женщины, которой он не видел и которую всю жизнь его дом называл удобно.
- Арина Лыкова, мать Матвея Лыкова, - сказал он.
Матвей опустил голову. Не поклонился. Просто на миг стало слишком много воздуха.
Он ждал, что после этих слов что-нибудь произойдет: треснет стекло, упадет снег с крыши, заплачет Фекла, засмеется Дуня. Ничего не произошло. Оранжерея стояла, люди дышали, печь потрескивала. Правда не всегда приходит громом. Иногда она просто занимает место, которое ей слишком долго не давали.
Это было не покаяние. Не прощение. Не победа закона. Но это было слово хозяина при людях, и теперь его уже нельзя было беззвучно стереть.
Фекла сняла с шеи маленький шнурок. На нем висел последний ключ - не от двери, не от ящика, а от старого шкафчика в оранжерее, где графиня велела хранить садовую книгу. Фекла носила его отдельно столько лет, что кожа под ним стала светлее.
Она протянула ключ Матвею.
- Последний.
Он не взял сразу.
- Зачем вы оставили его себе?
- Чтобы было что отдать, когда все остальное отнимут.
- Вы думаете, это исправит?
- Нет.
Он взял ключ.
- Я не прощаю вас.
- Знаю.
- И графиню.
- Она бы услышала.
- Не знаю.
- И это правильно.
Матвей подошел к старому апельсиновому дереву. Поврежденные корни были прикрыты, но листья висели тяжело. Он коснулся ствола.
- Весной будет видно, выживет ли.
Наталья сказала:
- А ты?
Он посмотрел на открытые двери.
- Тоже весной.
Дети дворовых стояли у порога. Их никто не звал внутрь, но они заглядывали, как в запретную сказку. Матвей увидел их и сказал:
- Пускайте.
Анисья ахнула:
- Дети намнут.
- Пусть смотрят под ноги.
Дети вошли. Один мальчик остановился перед апельсиновым деревом и спросил:
- Оно правда с плодами бывает?
Матвей впервые за много дней улыбнулся не горько.
- Бывает. Если не мерзнет.
Фекла отошла к столу. Ее старые ключи лежали там, куда она положила их вчера. Без пояса они казались чужими. Она коснулась связки, но не взяла.
Павел заметил.
- Вы останетесь до решения, - сказал он.
Она поклонилась.
- Нет, ваше сиятельство.
- Я не разрешал уйти.
- А я больше не служу ключами.
Наталья шагнула к ней.
- Куда вы?
Фекла посмотрела на оранжерею. На Матвея. На детей у порога. На ленту Арины под стеклом.
- Пока к Дуньке. Ей одной тяжело ругаться со смертью. Потом видно будет.
Дуня фыркнула сквозь слезы:
- Я еще тебя переживу.
- Попробуй.
Это была почти улыбка.
Матвей подошел к столу и положил рядом с письмом Арины большой ключ от внешней двери.
Павел напрягся.
- Что это значит?
- Дверь будет закрываться от мороза, - сказал Матвей. - Не от людей.
- Ты думаешь, так бывает?
- Нет. Буду учиться.
Фекла вышла последней. У порога она оглянулась.
Оранжерея была полна людей, и от этого не стала беднее. Стекло звенело от морозного утра, печи дышали, апельсиновое дерево стояло криво, но стояло. На столе лежали бумаги, ключи и лента. Ничего не исчезло оттого, что это увидели.
Фекла впервые за много лет не почувствовала на поясе тяжести железа.
Дверь за ней закрыли не на замок. Просто прикрыли, чтобы не выстудить тепло.
И это был самый тихий звук свободы, какой она могла вынести.
К весне ответов из уезда еще не пришло. Иван Терентьевич присылал сухие записки: копии приняты, бумаги требуют сверки, по Митрофану Лыкову ищут след в чужом имении. Павел не стал добрее. Бармин исчез с двора под предлогом болезни, но все знали, что его больше не пустят к книгам. Фекла жила у Дуни и каждое утро приходила в оранжерею не с ключами, а с ведром воды.
В доме тоже не стало легко. Легкость была бы новой ложью. Одни шептали, что Матвей поднялся выше места. Другие, наоборот, не знали, как теперь с ним говорить, и от неловкости становились чрезмерно почтительными. Матвей сердился и на первое, и на второе. Ему не нужна была ни старая грязь, ни новая поклонность. Ему нужно было, чтобы при слове Лыков люди перестали опускать глаза.
Наталья велела переписать в домовой книге все, что касалось Арины, отдельным листом и при свидетелях. Павел не пришел смотреть, но и не отменил. Это тоже было мало. Но весной всё настоящее начиналось с малого: с почки, с талой воды, с одного непрерванного слова.
Старое апельсиновое дерево выжило не сразу. Сначала почернели три ветки, потом осыпались листья, потом на самом кривом сучке показалась маленькая светлая почка. Матвей смотрел на нее долго и никому не сказал, что ждал этого сильнее, чем письма из уезда.
Наталья пришла в тот день одна.
- Можно? - спросила она у двери.
Матвей усмехнулся.
- Дверь без замка.
- Все равно спрашиваю.
Он кивнул.
Они стояли возле дерева молча. В оранжерее пахло мокрой землей, теплым стеклом и чем-то горьким, апельсиновым, еще не плодом, но обещанием.
- Я не знаю, чем кончится дело, - сказала Наталья.
- Я тоже.
- Ты останешься?
Матвей посмотрел на поднятый северный настил, на стол, где под стеклом лежала лента Арины, на детей, которые теперь иногда забегали поглазеть на деревья и тут же получали от него работу: подмести, принести воду, не ломать молодые побеги.
- Пока здесь помнят ее имя, - сказал он, - я здесь.
За стеклом таял снег. Вода шла по дорожкам сада, открывая черную землю. Не чистую. Просто землю, с которой можно было начинать.
Глава 15 <<
Все главы >>