К отцу Лаврентию Фекла пошла не просить, а смотреть, как он будет лгать.
Приходская церковь стояла за садом, на пригорке, где ветер всегда был резче, чем у дома. Дорога к ней шла мимо старых лип, мимо замерзшего пруда и кладбищенской ограды, у которой уже готовили место для графини. Мужики долбили мерзлую землю ломами. Каждый удар звучал так, будто земля не хотела принимать еще одну Орлову, пока прежние долги не вынуты.
Один из копавших снял шапку при виде Феклы, но тут же снова нахлобучил: ветер резал уши. На санях рядом лежали мерзлые комья, солома, доски для крепления ямы. Все было обыкновенно и оттого жестоко. Для графини готовили место при колокольном звоне, при свечах, при поминальном хлебе. А где лежали те, кого ее дом вычеркнул, никто не знал.
Матвей задержался у ограды.
- Здесь всех пишут? - спросил он.
- Не всех, - ответила Фекла.
- А кого не пишут?
Она не сразу нашла, что сказать. В доме на такой вопрос ответили бы: кого не положено. У церкви: кого Бог знает и без книги. Но Матвею уже слишком долго отвечали словами, под которыми прятались люди.
- Тех, кому не дали места, - сказала она.
Он пошел дальше молча.
Матвей шел рядом.
Фекла не звала его. Он сам вышел из оранжереи, когда увидел, что она взяла платок потеплее и спрятала под полой маленький сверток с чистой бумагой. Спросил только:
- К батюшке?
- Да.
- Я с вами.
Она хотела запретить, но устала запрещать человеку его собственное имя.
Отец Лаврентий встретил их в притворе. Он был стар, но не так стар, как делал вид. Борода пожелтела, пальцы дрожали, глаза слезились от дыма и холода. При виде Матвея он перекрестился медленнее обычного.
- По покойной графине? - спросил он.
- По живому Матвею, - ответила Фекла.
Священник опустил глаза.
- Не понимаю.
- Понимаете.
Матвей стоял молча. В церкви он казался больше, чем в доме, потому что здесь никто не мог приказать ему снять жизнь вместе с шапкой. Он снял только шапку.
Фекла сказала:
- Нужна приходская книга за тот год, когда исчезли Лыковы.
Отец Лаврентий закашлялся.
- Старые книги не всякому показывают.
- Я не всякая.
- Тем хуже.
Он попытался улыбнуться, но не смог. Провел их в маленькую комнату при алтаре, где пахло воском, сырой стеной и мышиным пометом. На полке стояли книги в потертых переплетах. Священник долго перебирал их, слишком долго для человека, который "не помнит".
Матвей смотрел на полки так, будто там держали не книги, а людей. В доме он привык к описям: кто где служит, кому сколько выдать, кого на какую работу поставить. Но церковная книга казалась страшнее. В ней человек попадал не в хозяйство, а будто прямо к Богу, и если там было написано умер, спорить становилось почти неприлично.
- Они все такие? - спросил он.
- Какие?
- Толстые.
Отец Лаврентий провел рукой по корешку.
- Людей много. Жизни короткие.
Фекла услышала в этом не мудрость, а усталую отговорку. Короткая жизнь удобна для тех, кто не хочет разбираться, почему ее укоротили.
Отец Лаврентий вынул еще одну книгу, потом вернул ее на полку. Руки его дрожали сильнее. Матвей заметил это.
- Вы боитесь книги или меня?
Священник устало улыбнулся.
- Себя.
Это было сказано тихо, но Фекла услышала. И поняла: старик все эти годы жил не с забытым грехом, а с хорошо сложенным. Доставал его по большим праздникам, отряхивал, называл смирением и снова убирал туда, где не видят прихожане.
Матвей не выдержал:
- Батюшка, если меня нет в книге, так и скажите.
Отец Лаврентий обернулся.
- В книге много кого нет, сын мой. Иные живут без записи, иные записаны, а перед Богом их будто не было.
- Я спрашиваю о себе.
Священник вынул тяжелую книгу и положил на стол. Пыль поднялась серым облаком. Фекла поставила свечу ближе.
Книга легла с таким глухим стуком, будто на стол поставили не переплет, а маленькую могильную плиту. Матвей невольно отступил на полшага, потом вернулся. Он был садовник: привык, что живое можно проверить рукой, по коре, по влажности земли, по почке. Здесь же жизнь зависела от чернил, высохших задолго до его первой взрослой памяти.
Страницы шуршали, как сухие листья. Рождения, крещения, венчания, смерти. Имена младенцев, имена родителей, восприемников, дни, причины смерти, где "младенец" писалось чаще, чем хотелось бы живому сердцу.
Отец Лаврентий остановился.
Фекла сразу поняла: нашли.
Он не показал пальцем. Только отодвинул книгу.
Матвей наклонился, но читать старую руку ему было трудно. Фекла прочла сама:
Младенец Матфей, сын дворового человека Митрофана Лыкова и жены его Арины, по крещении преставился...
Дальше дата. Потом имя священника. Потом приписка другим чернилом, более темным, будто ее вписали не в тот же день:
Погребен без особого звона.
Матвей долго смотрел на строку.
- Это я?
Отец Лаврентий молчал.
- Батюшка.
- По книге - да.
- А я стою.
- Вижу.
В этом "вижу" было больше исповеди, чем в длинной речи.
Фекла наклонилась к странице. Фамилия Лыкова была выведена одной рукой, но дата смерти - другой. Песок, которым сушили чернила, въелся в страницу неравномерно. Кто-то торопился. Кто-то возвращался к записи позже.
- Это не ваша рука, - сказала Фекла.
Отец Лаврентий закрыл глаза.
- Моя книга.
- Не спрашиваю, чья книга. Спрашиваю, чья рука.
- Старый дьячок мог править.
- Дьячок тогда уже умер.
Священник посмотрел на нее с усталой злостью.
- Ты все помнишь, Фекла.
- Не все. Потому и пришла.
Матвей выпрямился.
- Меня похоронили?
- Записали, - сказал отец Лаврентий.
- Это разное?
- Для живого - да.
Он сел на лавку. Старость вдруг перестала быть притворством.
- Ребенка принесли к крещению раньше. Это верно. Мальчик был слабый, но живой. Митрофан держал его так, будто боялся сломать воздух. Арина стояла за ним, белая, злая. Потом... потом пошли беды. Сказали, ребенок умер. Принесли бумагу из дома. Приказ. Записать.
Он говорил и будто снова видел тот день: зимний свет в церковном окне, младенца в тонкой пелене, Митрофановы большие руки, которые не знали, как держать такую малость, и Арину, не склонявшую головы даже перед купелью. Она спросила тогда у священника, запишет ли он сына как положено. Отец Лаврентий ответил: запишу. И правда записал. Первую строку.
Вторая пришла позже.
Не с похоронной свечой, не с телом, не с плачем. С приказом на сложенном листе и человеком у дверей.
- Кто принес? - спросил Матвей.
Священник посмотрел на Феклу.
Она выдержала взгляд.
- Не я.
- Не ты, - подтвердил он. - Но ты была в церкви в тот день.
Матвей повернулся к ней.
Фекла сказала:
- Я стояла у дверей.
- Почему?
- Потому что меня послали смотреть, чтобы батюшка не спорил.
Отец Лаврентий прошептал:
- Спорил я мало.
В комнате стало так тихо, что за стеной слышно было, как ветер шевелит ставню.
Матвей положил ладонь на страницу, не касаясь чернил.
- Значит, я умер в книге.
- Да.
- А кто жил вместо меня?
Фекла не знала, как ответить.
Священник сказал:
- Тот, кого графиня велела оставить при саде.
Матвей усмехнулся.
- Даже жить мне велели.
Отец Лаврентий взял чистый лист, но Фекла остановила его.
- Не переписывайте.
- Надо бы выписать.
- Нет. Выписку Павел порвет или Бармин назовет неверной. Нам нужна сама книга. И ваша память.
Священник испугался.
- Книгу из церкви не вынесу.
- Не прошу. Но если придут спрашивать, вы скажете?
Он молчал.
Фекла поняла его молчание. Старик боялся не Павла одного. Он боялся нарушить порядок, в котором церковь, дом и кладбище столько лет стояли рядом и делали вид, что каждый отвечает только за свое. Дом приказывал. Церковь записывала. Земля принимала. Так было легче всем, кроме тех, кого записывали не теми.
Матвей вдруг произнес:
- Батюшка, вы меня крестили?
- Да.
- Значит, вы знали мое имя раньше, чем дом решил, что я умер.
Старик перекрестился.
- Знал.
- И молчали?
- Молчал.
Ответ был такой прямой, что Фекла вздрогнула. Чужая честность иногда больнее чужой лжи.
Отец Лаврентий наклонился к ней и сказал почти беззвучно:
- Вольная была раньше записи.
Фекла почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
В церкви не должно было быть таких слов. Здесь говорили о грехе, смерти, прощении, спасении души. А вольная прозвучала как сухая хозяйственная вещь, но именно она перевернула все. Если бумага о воле была раньше смерти младенца, значит, смерть понадобилась не горю. Она понадобилась делу.
Матвей смотрел то на священника, то на Феклу.
Матвей услышал не все.
- Что?
Священник громче повторять не стал. Только закрыл книгу, положил сверху ладонь и сказал:
- Ищите не смерть. Смерть им была нужна, чтобы спрятать другое.
- Где искать? - спросила Фекла.
Отец Лаврентий покачал головой.
- Не у меня. Я видел только край. Бармин-старший носил книги между домом и приказчичьей. Графиня потом приезжала одна, уже после. Молилась не у икон, а у задней стены. Я думал, по старому пожару. Теперь думаю - по Лыковым.
Матвей сжал шапку.
- Вы могли сказать мне.
- Мог.
- Почему не сказали?
Старик поднял на него слезящиеся глаза.
- Потому что ты был жив. И я, трус, решил, что живого лучше не тревожить мертвой записью.
- А она меня тревожила, даже когда я ее не видел.
Отец Лаврентий опустил голову.
- Теперь вижу.
На обратном пути Матвей шел впереди. Не быстро, но так, будто больше не хотел идти рядом с теми, кто знал его мертвым.
Фекла догнала его у кладбищенской ограды.
- Матвей.
- Не сейчас.
- Теперь я скажу.
Он остановился.
- Что? Что вы стояли у дверей? Что смотрели, как меня убивают чернилами? Что моя мать была жива? Что вольная была раньше записи?
Фекла молчала.
Он понял.
- Вы слышали.
- Да.
- И опять не сказали мне первой.
Она хотела оправдаться: батюшка шептал, Павел рядом, Бармин, опасность, порядок. Но все это было пылью.
- Да, - сказала она.
Матвей посмотрел на свежую яму для графини.
- У вас у всех одно ремесло. Кто лопатой, кто пером, кто ключом. Закапывать.
Он пошел к оранжерее один.
Фекла осталась у ограды. Земля под ногами была мерзлая, но ей казалось, что где-то глубоко уже началась оттепель.
У самой свежей ямы лежал ком мерзлой земли, вывернутый ломом. Фекла подняла его зачем-то и тут же бросила: пальцы обожгло холодом. Она подумала, что правда будет такой же. Не теплой, не освобождающей сразу, а тяжелой, грязной и такой холодной, что живому человеку захочется выпустить ее из рук.
Но Матвей уже нес ее впереди.
У ворот оранжереи он все-таки остановился. Не обернулся сразу, только сказал в сторону темного стекла:
- Если я был записан мертвым, значит, всякий мой день был как чужой.
Фекла подошла ближе.
- Нет.
- Почему нет?
Она смотрела на его спину и впервые за эти дни сказала не то, что спасало ее, а то, что могло помочь ему удержаться.
- Потому что ты жил. Печь топил, деревья выводил, весну под стеклом держал. Бумага врала, а ты нет.
Матвей медленно повернулся.
- Красиво говорите.
- Плохо. Поздно. Но правду.
Он хотел ответить, но только сжал губы. Потом вошел в оранжерею. Фекла осталась снаружи и поняла: теперь ей придется искать не ради тайны графини и не ради последней воли. Ради того, чтобы у живого человека перестали красть прожитые годы.
Глава 6 <<
Глава 8 >>