В ту ночь, которую Фекла тридцать пять лет называла про себя "садовой", на самом деле пахло не садом.
Пахло дымом, мокрой шерстью, кровью от разбитой губы и молоком, которое скисло в кружке, пока все решали, кому жить. Юная Фекла тогда еще не была Феклой Гавриловной. Она была Феклушей при барыне: быстрая, крепкая, с глазами, которые умели видеть приказ раньше, чем его произнесут.
Она вспомнила это не во сне, а утром, когда Матвей не пустил ее в оранжерею.
- Печь я сам проверю, - сказал он.
- Там северный пролет.
- Я помню.
- Не все.
- Вот именно.
Он закрыл дверь, и звук замка бросил Феклу назад.
В ту ночь дверь тоже закрылась перед ней. Только с другой стороны кричала женщина.
Арина Лыкова была не такой, как потом о ней говорили. Не беглая, не воровка, не дурная. Она была сердитая. В доме сердитую крепостную женщину быстро записывали в дурные, потому что так легче было не слышать, о чем она сердится.
Феклуша знала Арину еще до той ночи. Та не кланялась ниже, чем требовалось, не улыбалась для удобства, не просила лишнего куска, если ей были должны целый. В людской ее не любили за прямоту, но шли к ней, когда нужно было добиться справедливого дележа холста или вернуть отнятый праздник. Арина умела говорить так, что даже приказчик начинал вспоминать счет.
Именно это в ней было опасно. Не грубость, не крик, не бедность. Память о том, что обещанное должно быть исполнено.
Она пришла к барыне с младенцем на руках и бумагой в пазухе. Митрофана Лыкова уже собирались отправить в чужое имение за долг, который семья не делала. Арина кричала в передней:
- Воля была обещана! Старый граф рукой приложился! Не смейте нас продавать, как телят!
Феклуша тогда стояла у дверей и думала не о справедливости. Она думала, что если Арина войдет к графине с таким голосом, ее высекут до крови. Феклуша боялась крови. Потом привыкла.
Еще она думала о себе. Это было самое стыдное, и потому память долго прятала это под чужими приказами. Феклуша тогда только начала подниматься при доме: ей доверяли ленточки от ключей, мелкие кладовые, посылали за барыней не самую последнюю девку, а ее. Она уже знала вкус маленькой власти. Он был не сладкий, нет. Скорее теплый: тебя зовут по имени, на тебя смотрят, тебе дают сделать шаг туда, куда другим нельзя.
Арина с младенцем на руках могла всё это смести одним криком.
Бармин-старший, отец нынешнего Афанасия, пришел тихо. Он вообще все делал тихо. Сказал:
- Бумага краденая. Баба взбесилась. Ребенка убрать.
Арина выхватила из пазухи сложенный лист и подняла его над головой.
- Не краденая! При старом графе дана! Ты сам стоял, Бармин, когда он руку приложил!
Бармин-старший даже не покраснел.
- Баба не знает, что такое бумага. Барская воля без проведения - не твоя воля.
- Так проведи.
Эти два слова ударили сильнее крика. В передней стало тихо. Феклуша тогда впервые поняла: Арина не просит чуда. Она требует того, что дом уже обещал, и потому все вокруг становятся виноватыми.
Не убить. В доме редко говорили "убить", когда можно было сказать "убрать".
Графиня вышла сама. Молодая еще, красивая, с белым лицом и тем самым взглядом, которым потом старела: все видит, но решается поздно.
- Ребенка ко мне, - сказала она.
Арина прижала младенца.
- Нет. Вы мужа верните.
- Ребенка, - повторил Бармин.
Феклуша не помнила, кто первый схватил Арину за руки. Помнила только, как младенец вдруг оказался у нее. Горячий, мокрый от плача, с маленьким кулачком у рта. Он не был похож на тайну. Он был похож на живого, которому холодно.
- В оранжерею, - сказала графиня.
Феклуша побежала.
Дуня была там же, потому что ее послали за чистой простыней. Они вдвоем прятали ребенка в старой кадке, где земля была вынута до половины для пересадки. Дуня плакала и все шептала:
- Задохнется, Феклуша, задохнется.
- Не задохнется.
- А мать?
Феклуша тогда сказала:
- Барыня разберется.
Эту фразу она потом ненавидела больше всего.
Ребенок был тяжелее, чем казался. Не весом - страхом. Феклуша укладывала его на тряпки, поправляла пелену, прикрывала сверху мхом так, чтобы оставалась щель для воздуха. Дуня держала фонарь, и свет прыгал по корням, делая их похожими на пальцы.
- Ты слышишь? - шептала Дуня.
- Что?
- Она там кричит.
Из дома и правда доносился голос Арины. Далеко, через стекло и двор, но мать умеет проходить сквозь стены лучше любого приказа.
Феклуша тогда сказала:
- Если услышит ребенок, заплачет.
Дуня посмотрела на нее так, будто перед ней уже стояла не девка при барыне, а будущая ключница.
- Он и должен слышать мать.
Феклуша не ответила. Она только плотнее прикрыла край тряпки.
Графиня действительно пришла в оранжерею через полчаса. Не одна: за ней шел Бармин-старший и нес фонарь. Варвара Сергеевна велела ему остаться у двери, а сама подошла к кадке. Младенец уже не плакал, только хрипло втягивал воздух.
- Жив? - спросила она.
- Жив, - ответила Феклуша.
Графиня закрыла глаза. На ее лице было такое облегчение, что Феклуша почти поверила: сейчас барыня выйдет и спасет всех.
Но графиня сказала другое:
- Тогда молчать. Пока я не решу.
Это пока растянулось на всю Феклину жизнь.
Когда они вернулись к дому, Арину уже тащили к задней двери. Волосы у нее выбились из-под платка, на губе была кровь. Она увидела Феклушу и поняла сразу.
- Где сын?
Феклуша молчала.
- Жив?
Молчала.
- Скажи мне, живая ты душа или ключ?
Феклуша стояла у двери. В руке у нее был ключ от заднего хода. Графиня приказала запереть, чтобы Арина не вырвалась обратно в дом. Бармин-старший стоял рядом.
- Запирай, - сказал он.
Арина кричала:
- Фекла! Фекла, скажи, где он!
Она впервые назвала ее не Феклушей, а Феклой. Будто за одно мгновение состарила.
Фекла повернула ключ.
И этот звук остался в ней навсегда.
Арина ударила в дверь плечом. Один раз. Второй. Потом перестала. Не потому, что смирилась, а потому что ее оттащили. Но перед тем, как двор поглотил ее шаги, она крикнула уже не Фекле, а дому:
- Вы все запомните. Не Бог, так земля запомнит.
Тогда Феклуша испугалась именно земли. Не Бога, не графини, не Бармина. Земли под оранжереей, которая приняла ленту, кадку, детский жар, крик матери. Земля не умела говорить, и потому казалась безопасной. Но Арина сказала, что она запомнит.
Потом была тишина. Самая страшная, потому что после крика она казалась порядком. Феклуша стояла с ключом, пока Бармин-старший не сказал:
- Молодец. Будешь при доме.
Он, может быть, сказал это как похвалу. Феклуша услышала как приговор, но слишком поздно. Потому что какая-то часть ее, маленькая и голодная до места, обрадовалась.
В настоящем она открыла глаза от стука. Не во сне. В оранжерее.
Матвей вышел из двери с лицом человека, который уже не может ждать милости.
- Вы были там, - сказал он.
Не спросил.
Фекла стояла у стены. За ее спиной сад был белый, перед ней - стекло, в котором отражалась старая женщина, не похожая на ту Феклушу и все равно неотделимая от нее.
- Да.
- Мать моя была жива?
Фекла долго не могла ответить. Потом сказала:
- Когда я закрыла дверь, была.
Матвей прикрыл глаза.
- А после?
- Не знаю.
- Не знаете или не хотите?
- Не знаю. Ее увезли до рассвета. Сказали - в дальнюю деревню. Потом говорили - сбежала. Потом - умерла. Потом говорить перестали.
Он отвернулся.
- Вы спасли меня?
- Да.
- И ее отдали?
Фекла хотела сказать, что была молода, что приказ, что страх, что графиня велела. Но перед ней стоял человек, которого она всю жизнь спасала от правды так же, как когда-то спасла от смерти: не спросив, хочет ли он такой жизни.
- Да, - сказала она.
Матвей кивнул.
- Спасибо за честность. Позднюю.
Он ушел внутрь.
Фекла осталась у двери. Рука сама потянулась к связке. Она перебрала ключи один за другим, пока не нашла длинный внутренний. Тот самый, что подходил к ящику у северной стены. Но теперь, после слов отца Лаврентия и собственной памяти, ключ казался не от ящика.
Она вошла в оранжерею без спроса.
Матвей не остановил.
Северная кадка стояла на месте. Земля под ней была исцарапана. Фекла опустилась на колени и провела рукой по нижнему обручу. Там, почти у пола, под слоем старой краски был маленький железный язычок.
Матвей наклонился.
- Что это?
- Замок.
- В кадке?
- Под кадкой.
Фекла вставила длинный ключ. Он вошел тяжело, будто сердился, что его вспомнили.
Она повернула.
Под досками что-то щелкнуло.
Матвей отступил. Фекла тоже.
Старая кадка не открылась и не сдвинулась, но рядом, у самой стены, приподнялась узкая доска настила. Под ней темнела щель.
Не большая. Не для человека. Для руки. Для трубки. Для бумаги.
Матвей смотрел на щель.
- Что там?
Фекла вынула ключ и сжала его так, что пальцы заболели.
- То, что я боялась найти.
- А я?
Она посмотрела на него.
- А ты боялся не найти.
Он не ответил.
Снаружи послышались шаги. Кто-то шел вдоль стены. Барминов голос сказал:
- Здесь смотрите. Ночью они полезут сюда.
Фекла опустила доску обратно. Щель исчезла.
Матвей взял у нее ключ.
На этот раз она отдала.
И это было страшнее, чем если бы он вырвал. Вырванное можно было назвать насилием. Отданное оставалось ее решением.
Матвей посмотрел на ключ, потом на Феклу.
- Я не знаю, что с вами делать.
- И не должен.
- Вы хотите, чтобы я вас простил?
Она покачала головой.
- Хочу, чтобы ты знал, где дверь.
Он спрятал ключ.
- Дверь я теперь знаю. Что за ней - еще нет.
Фекла хотела предупредить его о бумагах, о трубке, о том, что найденное может оказаться не утешением, а новым ударом. Но предупреждение звучало бы как старая власть: я знаю, тебе рано. Она заставила себя промолчать.
Матвей сам спросил:
- Если там то, что касается меня, почему графиня не отдала мне при жизни?
- Потому что при жизни ей надо было смотреть тебе в лицо.
- А мертвой легче?
- Мертвые не краснеют.
Он кивнул.
- А вы?
Фекла опустила глаза.
- Я еще живая.
Снаружи снова прошли шаги. Они оба молчали, слушая, как Барминовые люди ищут то, что уже было открыто и снова закрыто. Впервые Фекла не чувствовала себя хранительницей тайны. Она чувствовала себя человеком, который передал нож тому, кого когда-то резали.
Глава 7 <<
Глава 9 >>