Оценщик приехал к обеду, когда покойницу еще не вынесли, но дом уже научился говорить о расходах.
Его звали Кузьма Савельевич. Он был не чиновник и не дворянин, а человек с мерной лентой, толстой тетрадью и глазами, которые видели в дереве не тень, а цену доски. Бармин встретил его у крыльца так радостно, будто привезли врача к больному. Павел принял в кабинете и сразу повел к оранжерее.
Наталья пошла следом. Фекла увидела это из коридора и поняла: девушка уже не могла оставаться в комнате, где вещи графини лежали тихо. Ей нужно было увидеть, за что взрослые мужчины готовы ломать стекло.
Оранжерея за ночь потемнела. Мороз взялся по краям рам белыми перьями, в одном углу стекло пошло тонкой трещиной. Матвей с утра молча работал внутри: подкладывал в печи, переворачивал кадки от сквозняка, привязывал ветки, которые ночью прихватило холодом. После разговора с Дуней он не сказал Фекле ни слова.
Это молчание было хуже вопросов.
Кузьма Савельевич вошел в оранжерею первым из чужих и сразу поднял голову.
- Стекло старое, но листы большие. Если снять аккуратно, пойдет хорошо. Рамы местами гнилые. Трубы смотреть надо. Кадки дубовые, тоже деньги. Деревья... - он подошел к лавру, потер лист. - Деревья кому как. В Москве взяли бы. Здесь хлопот много.
Он говорил без злобы, и от этого становилось неприятнее. Злой человек ломает, потому что хочет сломать. Кузьма Савельевич просто переводил мир на понятный ему счет: стекло - столько-то, дуб - столько-то, труба - столько-то, человек при трубе - не считается. В его тетради оранжерея уже распадалась на строки, а строки всегда легче вынести со двора, чем живое дерево.
Матвей стоял у печи.
- Не трогайте листья.
Оценщик посмотрел на него как на говорящую лопату.
- Я руками чистыми.
- Чистые руки тоже ломают.
Павел холодно сказал:
- Лыков, ты здесь до вечера по моей милости.
- По холоду, - ответил Матвей.
Наталья опустила глаза, пряча выражение лица.
Бармин развернул тетрадь.
- Северную часть можно разобрать первой. Она старая, опасная. Там и стекло хуже, и пол гуляет.
Фекла стояла у двери. Услышав это, она сжала ключи.
Матвей тоже услышал.
- Северную нельзя.
- Почему? - спросил Павел.
- Там теплее держится земля.
Бармин усмехнулся.
- Вчера было холоднее, сегодня теплее. У садовника каждый раз новая причина.
Кузьма Савельевич присел, постучал по доске пола костяшками.
- Пол и правда пустоват. Под ним, может, старый ход для тепла или погребец. Если разбирать, начинать удобно отсюда.
Слово погребец заставило Феклу вспомнить старый план: Лыковская изба, колодец, яблоня, погребец. Бумага и земля начали говорить одним голосом.
Павел посмотрел на нее.
- Вы опять хотите сказать "нет"?
- Хочу.
- Удивите меня. Скажите что-нибудь иное.
- Нельзя.
Бармин закрыл тетрадь.
Кузьма Савельевич перестал писать. В хозяйственных осмотрах слово нельзя обычно значило только цену выше ожидаемой. Здесь оно прозвучало так, будто под полом лежит не гниль и не товар, а чужая рука, которую все боятся задеть.
- Ваше сиятельство, пока мы слушаем ключницу и садовника, имущество гибнет. Воля покойной спорна, а ущерб настоящий. Стекло можно продать сейчас, пока дорога зимняя. Весной все раскиснет, цены упадут.
Наталья спросила:
- Разве тетушка нуждалась в деньгах?
- Не тетушка, - сказал Павел. - Дом.
- Дом получил всё.
- Дом получил долги, старые прихоти, бесполезные деревья и дворню, которая сегодня смотрит на меня так, будто я гость.
Фекла тихо сказала:
- Хозяином не становятся за одно оглашение.
Павел повернулся к ней.
- А за тридцать лет ключей, видимо, становятся?
- Нет. За тридцать лет ключей становятся виноватой.
Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Матвей поднял голову. Наталья услышала. Бармин быстро отвел глаза.
Оценщик, чувствуя, что попал не в хозяйственный осмотр, а в семейную яму, стал рассматривать стекла с еще большим усердием.
- Я свое скажу, - пробормотал он. - Разобрать можно. Сохранить тоже можно. Только сохранять дороже.
- Вот, - сказал Павел. - Вся правда.
- Не вся, - ответила Наталья.
Кузьма Савельевич, будто оправдываясь перед собственной тетрадью, стал перечислять подробнее. Снять стекло целым трудно, но можно. Рамы годятся не все. Дубовые кадки лучше продать по отдельности, чем вместе с деревьями. Печные трубы, если разбирать, дадут кирпич. Металл с креплений пойдет кузнецу. Старые лавры, может, возьмет купеческий дом. Апельсиновые деревья дороги в перевозке: с ними больше хлопот, чем выгоды.
С каждым словом оранжерея становилась меньше. Не по размеру, а по смыслу. Еще утром это был длинный стеклянный дом, полный холода, памяти и живой работы. В устах оценщика он рассыпался на то, что можно снять, вынести, продать, списать.
Матвей слушал, не перебивая. Но когда Кузьма Савельевич сказал, что старое дерево у северной стены "при продаже сомнительно", садовник поднял голову.
- Оно не продается.
Павел усмехнулся:
- У него, кажется, есть мнение обо всем имуществе.
- У имущества мнения нет, - сказал Матвей. - Потому вы так и любите это слово.
Она сама удивилась своему голосу. Еще вчера она сказала бы мягче, через просьбу, через может быть, через осторожное родственное право. Теперь перед ней стоял человек с тетрадью, который за четверть часа смог разобрать на деньги то, что тетка берегла годами. Наталья вдруг поняла, что семейная честь устроена так же: ее тоже можно разобрать на удобные части, если не смотреть, из чего она собрана.
Павел посмотрел на нее с усталой злостью.
- И ты туда же?
- Я просто хочу понять, почему все боятся именно северного пола.
Бармин ответил раньше Павла:
- Никто не боится. Там ветхо.
Матвей подошел к старой кадке с апельсиновым деревом. Трещина на боку действительно походила на рот. Земля у края была темнее обычного.
Он наклонился.
- Кто был здесь ночью?
Все замолчали.
- Я спрашиваю, кто был здесь ночью.
Бармин фыркнул.
- Сторож был у двери. Никто не входил.
Матвей провел пальцами по земле под кадкой и поднял их. На ладони была свежая влажная глина. Не верхний сухой слой, который он сам посыпал песком, а нижняя земля.
- Копали.
Фекла подошла ближе. Возле ножки кадки, почти под обручем, виднелась узкая царапина. Кто-то просовывал железо, пытаясь поддеть доску или землю. След был свежий: края еще не осыпались.
Кузьма Савельевич перекрестился мелко.
- Я не копал. Мне велено смотреть сверху.
Наталья повернулась к Бармину.
- А вашим людям?
- Моим людям велено сторожить.
- Кого? Дверь или то, что под ней?
Бармин улыбнулся.
- Барышня устали. При покойнице ночь была тяжелая.
Наталья побледнела.
- Не говорите со мной как с девочкой, Афанасий Иванович.
Павел резко сказал:
- Довольно. Оценку закончить. До похорон ничего не разбирать.
Бармин хотел возразить, но Павел поднял руку.
- Я сказал: до похорон.
Это было не уступкой Фекле и не доверием Наталье. Павел просто понял: если начать разбор сейчас, все увидят, что он спешит. А хозяин не должен выглядеть человеком, который боится пола.
Бармин принял приказ слишком покорно. Он поклонился, отошел к двери, даже пропустил Наталью вперед, как примерный управляющий. Но Фекла видела его руки. Пальцы двигались у бедра, будто уже считали, кого послать, где взять лом, какая рама отходит тише, через какой боковой проход можно войти без сторожа.
Павел боялся выглядеть смешным. Бармин боялся опоздать.
Эта разница была опаснее Павлова гнева. Гнев шумит, хлопает дверьми, требует свидетелей своей силы. Страх управляющего работает в темноте, находит слабую петлю, чужую бедность, готовую руку. Фекла вдруг поняла, что до похорон они получили не передышку, а несколько часов.
Она посмотрела на Матвея. Он тоже следил не за Павлом, а за Бармином.
Кузьма Савельевич поспешно закрыл тетрадь.
Но перед тем как выйти, он задержался у треснувшего стекла и тихо сказал Матвею:
- Если сохранять будете, щель паклей не держите. Лед выдавит. Нужна планка и замазка.
Матвей посмотрел на него с недоверием.
- Зачем говорите?
Оценщик пожал плечами.
- Я цену знаю. Но стекло-то не виновато.
И ушел за Павлом, снова став человеком с тетрадью. Эта маленькая фраза ничего не меняла в деле, но оставляла в главе то, что Фекла любила меньше всего: мир был сложнее удобной ненависти.
Матвей продолжал смотреть на землю. Потом поднял глаза на Феклу.
- Вы знали?
- Что копали? Нет.
- А что искать?
Она не ответила.
- Там, - он кивнул на старую кадку, - то, о чем говорила Дуня?
Фекла закрыла глаза.
Бармин услышал имя.
- Дуня? Старуха опять болтает?
- Она помнит, - сказал Матвей.
- Старые бабы помнят то, за что им дадут лишний кусок.
Матвей шагнул к нему, но Фекла положила руку ему на рукав.
- Не сейчас.
Он посмотрел на ее руку.
- Это вы хорошо умеете.
Фекла убрала руку.
Павел вышел из оранжереи, за ним оценщик и Бармин. Наталья задержалась у северного пролета. Она смотрела на землю под кадкой, на трещину в дереве, на лицо Матвея.
- Если кто-то копал ночью, - сказала она, - значит, он знает, что искать.
- Или боится, что мы найдем, - ответил Матвей.
Фекла наклонилась и осторожно сдвинула сухой лист у ножки кадки. Под ним была еще одна царапина, тонкая, свежая, почти прямая.
Не копали.
Искали край.
Она вспомнила графинину строку: Под стеклом лежит то, чего я не смогла поднять при жизни.
Матвей тихо спросил:
- Фекла Гавриловна, если я подниму эту кадку, вы меня остановите?
Она посмотрела на стекла. За ними Павел уже говорил с Барминым, а тот кивал слишком часто.
- Остановлю, - сказала она. - До ночи.
Матвей впервые за день чуть улыбнулся. Горько.
- Значит, ночью?
Фекла не ответила.
Но Наталья услышала ответ в молчании.
Она вышла из оранжереи последней. У двери остановилась, оглянулась на северный пролет и впервые не увидела в нем ни красивой теткиной прихоти, ни хозяйственного убытка. Там был пол, которого боялись мужчины. Земля, к которой тянулась Фекла. Кадка, к которой не прикасался Матвей.
Наталья подумала: если правда лежит там, то она уже не сможет сказать, что не знала, куда смотреть.
Глава 5 <<
Глава 7 >>