Я шла к себе на свадьбу в платье за сто восемьдесят тысяч, и меня никто не ждал.
Но это было потом.
А началось за неделю до свадьбы. Артём позвонил и сказал, что уходит. К Саше. Она беременна, и он должен. Он говорил это так, будто сообщал, что отключат горячую воду. Я слушала и смотрела на свои руки. Ногти цвета лаванды. Два дня назад я красила их для торжества.
– Ты там? – спросил он.
– Тут, – ответила я.
И нажала отбой.
Мама плакала, поправляя платок, который постоянно сползал на затылок. Папа сидел в кресле и молчал, как всегда молчал, когда в доме что-то ломалось.
– Мы отменим, – сказала мама. – Я позвоню в ресторан, всем гостям.
– Не отменим, – сказала я.
– Настенька, не глупи.
– Я заплатила за платье сто восемьдесят тысяч. Пусть будет вечеринка.
Мама замолчала. Папа поднял глаза. Впервые за вечер он посмотрел на меня как на человека, а не на дочь.
– Ты уверена? – спросил он.
– Нет, – сказала я. – Но я приду.
Пятнадцатое августа. Жара стояла такая, что асфальт плавился под каблуками. Я ехала в такси в корсетном платье с кружевом и чувствовала, как пот выступает под лифом. Волосы собраны в пучок, жемчужные шпильки впились в кожу головы.
Водитель в зеркале смотрел, но не спрашивал. Наверное, думал, что я спешу на свою свадьбу.
Ресторан «Олимп» стоял на окраине, белый и глупый, как все свадебные рестораны. Я вышла из машины, и дверь открыла мама. Она была в платье цвета пудры, которое выбрали вместе. Глаза красные, но сухие.
– Дочка, – сказала она.
– Мам, не начинай. Где папа?
– Внутри. Настя, может, вернёмся?
– Нет.
Я вошла первой. Кондиционер ударил прохладой, и я вздрогнула. Зал был украшен пионами, которые вяли от жары. Гости сидели за столами и шептались. Я видела, как они оборачивались, как глаза округлялись, как руки сжимали бокалы.
Никто не знал, кроме родителей. Я не звонила гостям, не объясняла. Просто пришла одна.
Я прошла к центральному столу и села на стул жениха. Мой стоял рядом. Два бокала, две тарелки. Я взяла бокал и отпила шампанского. Оно было тёплым и противным, но я не останавливалась.
– Настя, – подошла тётя Люба, родственница со стороны Артёма. – Где Артём?
– У Саши, – сказала я. – Она беременна. А вам разве они не звонили? Садитесь, тётя Люба. Закуски сами себя не съедят.
Она побледнела. Я видела, как она отступает к столу мужа, шепчет ему на ухо, как он вскидывает брови. Шёпот прокатился по залу волной. Я сидела и пила.
Папа подошёл, когда гости уже ели. Он протянул руку.
– Потанцуем? – спросил он.
– Пап, ты умеешь вальс?
– Научился. В интернете.
Я рассмеялась. Первый раз за неделю. Звук вырвался так неожиданно, что несколько голов обернулось. Папа взял меня за талию, и мы пошли. Он вёл неуверенно, наступал мне на юбку, но держал крепко. Я положила голову ему на плечо и почувствовала запах его одеколона.
– Ты молодец, – сказал он тихо, прямо в ухо.
– Пап, я плакала всю ночь.
– Знаю. Твоя мама слышала.
– А ты?
– Я тоже.
Он прижал меня сильнее. Мы кружились посреди зала, и гости смотрели. Кто-то снимал на телефон. Я не закрывала лицо. Пусть снимают.
В углу сидел мужчина с чёрным фотоаппаратом. Тот самый фотограф, которого мы наняли за месяц до свадьбы. Я заметила его случайно. Он не ел, не пил, просто щёлкал затвором. Русые волосы, чёлка падала на линию бровей, прикрывая верхний угол глаз. Молодой, чуть старше тридцати. Забыла отменить.
Дядя Витя встал, когда вальс кончился. Он был дядей Артёма, пьяным и красным, с плечами, сдвинутыми вперёд. Голос у него был грубый, и он всегда говорил громче, чем нужно.
– Позор! – крикнул он. – Девушка одна на свадьбе! Позор семье!
Зал замолчал. Я стояла посреди танцпола, ещё в объятиях отца, и смотрела на дядю Витю. Он тряс кулаком, бокал в другой руке качался.
– Ты что, с ума сошла? Где жених? Где?
– Витя, садись, – сказала тётя Люба.
– Не сяду! Это позор! Срамота!
Я подошла к столу, взяла свой бокал и допила шампанское. Потом подошла к дяде Вите так близко, что чувствовала запах коньяка из его рта.
– Дядя Витя, – сказала я тихо, но зал был тих, и все слышали. – Ваш племянник ушёл к моей лучшей подруге. Она беременна. Я заплатила за это платье сто восемьдесят тысяч и еще за этот вечер. И я буду танцевать.
Он замолчал. Рот открыл, но слов не нашёл.
Я повернулась. В зале было так тихо, что слышно было, как капает кондиционер.
Я пошла к выходу. В гардеробной мне помогла девочка-подруга. Я сняла вуаль, потом корсет, потом платье. Оно упало на пол кучей белого кружева. Я надела джинсы. Синие, потёртые на коленях, мягкая ткань. И футболку. Волосы распустила, шпильки посыпались на пол как жемчуг.
Когда я вернулась в зал, гости смотрели на меня так, будто я пришла с другой планеты.
– Музыка! – крикнула я диджею. – Что-нибудь весёлое!
Он поставил «Ленинград». Я запрыгнула на стол и начала танцевать.
Прошёл месяц. Я сидела дома и листала комментарии под видео.
«Сумасшедшая».
«Какой позор».
«Невеста без жениха, танцует на столе. Алкоголизм».
«Артём молодец, что ушёл».
Я закрыла ноутбук и легла на диван. Потолок был белый, с трещинкой в углу, которую я никогда не замечала. Я смотрела на неё два часа, пока не уснула.
Середина сентября. Я выходила из магазина у дома с бутылкой молока и хлебом. У входа стоял мужчина с фотоаппаратом на шее. Я узнала его. Тот, что сидел в углу на банкете. Русые волосы, чёлка на глазах. Он был выше меня на голову.
– Извините, – сказал он. – Вы Настя?
– Я помню вас.
– Лёша. Я фотограф. Снимал на том вашем банкете.
Я вся сжалась, будто готовилась к удару. Ещё один, кто хочет посмеяться.
– У меня есть кое-что, – сказал он. – Можно?
Он не просил идти куда-то. Просто включил экран фотоаппарата и протянул мне. Я взяла, не понимая зачем.
На экране была я. В платье, ещё с вуалью, но не на танцполе. Я сидела за столом и смеялась. Закрывала рот ладонью, глаза прищурены. Рядом был пустой стул жениха, но я смотрела не туда. Смотрела на кого-то за кадром и смеялась.
– Это когда? – спросила я.
– Перед вальсом. Ваш отец сказал что-то, и вы рассмеялись.
Я листала дальше. Я танцевала на столе в джинсах, голова закинута назад. Я ела торт руками. Я обнимала маму, и та плакала, но я улыбалась.
– Вы были счастливы, – сказал Лёша. – Это видно.
– Я была пьяна, – сказала я.
– Нет. Я снимал триста свадеб. Пьяные плачут или злятся. А вы смеялись.
Я посмотрела на него. Чёлка закрывала лоб, глаза серые, спокойные. Он не улыбался, не жалел. Просто говорил.
– Зачем вы это мне показываете? – спросила я.
– Потому что вы не сумасшедшая. Потому что на тех видео – не вы. А тут – вы.
Я передала ему фотоаппарат. Я хотела сказать «спасибо», но слово застряло.
– Хотите кофе? – спросила я.
– Если плачу я!
Мы встречались полгода, прежде чем он поцеловал меня. Это было в его комнате. Он стоял рядом, когда я рассматривала снимок старухи с котом, и вдруг сказал:
– Настя. Я смотрю на вас уже полгода. И не могу остановиться.
Я обернулась. Он стоял близко, и я видела, как дрожит его веко. Не от страха. От напряжения.
– У меня не будет платья, – сказала я.
– Хорошо, – и рассмеялся.
Август. Год спустя. Мы вышли из ЗАГСа, и я была в джинсах. Синих, новых, не в тех же самых. Лёша вёл меня за руку, а папа плакал и смеялся одновременно. Мама обнимала его и тоже плакала.
Я сдала корсетное платье с кружевом в прокат за три тысячи. Девушка, которая его примеряла, была моложе меня на пять лет. Глаза горели, она вертелась перед зеркалом и спрашивала:
– Вы в нём были счастливы?
– Нет, – сказала я. – Но это не важно. Вы будете. Это главное.
Я вышла из салона. Лёша ждал у двери с фотоаппаратом.
– Снимаешь? – спросила я.
– Всегда, – ответил он.
И щёлкнул затвором. Я моргнула. И засмеялась.
А вы бы пришли на свадьбу без жениха?