Триста тысяч. Именно столько он попросил. Не сразу – сначала были цветы.
Первый букет роз привезли в школу прямо на вахту. Охранник Степаныч позвал меня из подсобки, где я считала швабры перед закупкой. Стоял с этим букетом, как будто ему вручили факел.
– Нонна Викторовна, тут вам.
Я взяла карточку.
«Прекрасной женщине от Д.»
Мне уже пятьдесят два года. Я завхоз в обычной школе на окраине. Последний раз мне дарили цветы на выпускной дочери – и то она сама купила, чтобы я не чувствовала себя лишней.
Д. - это Дмитрий из переписки. Военный инженер, работает по контракту за границей. Вдовец. Дочь учится в другом городе. Одинок. Увидел мою фотографию в сети – и что-то щёлкнуло.
Я проверила его страницу. Фотографии в форме, на фоне гор, с собакой. Подписчиков немного, но есть. Друзья – настоящие люди, не пустые аккаунты. Я тогда ещё подумала: аккуратный. Продуманный. И мне это понравилось. Так мы и начали переписываться.
Первый месяц мы переписывались каждый вечер. Я приходила домой, кормила кота Барсика, садилась на кухне с телефоном. Он рассказывал про работу, про дочь, про жену, которой не стало. Я – про школу, про протекающую крышу в спортзале, про то, как директор третий год обещает ремонт.
Он слушал. По-настоящему слушал. Задавал вопросы. Запоминал имена – и Степаныча, и директора, и даже кота.
На второй месяц он стал звонить. Голос – спокойный, низкий. Иногда связь обрывалась, он объяснял это зоной плохого покрытия. Я верила. А почему нет? Военный, заграница, горы.
На третий месяц я поймала себя на том, что улыбаюсь, когда вижу его сообщение. Как девчонка. Коллега Зинаида Павловна заметила.
– Нонна, ты что, влюбилась?
Я отмахнулась. Но щёки горели.
Цветы приходили каждые две недели. Всегда розы – белые. Я ставила их на подоконник в каморке, некоторые относила домой. Степаныч хмурился, но молчал.
На четвёртый месяц Дмитрий прислал фотографию кольца. Красивое, с камнем. Написал:
«Когда вернусь – хочу подарить тебе лично».
Я сидела на кухне, смотрела на экран и не могла вдохнуть. Барсик тёрся о ногу.
Что-то внутри говорило – рано. Слишком красиво. Но другой голос, тот, что молчал последние пятнадцать лет одиночества, шептал: а вдруг?
На пятый месяц он рассказал про неприятности на работе. Задержали зарплату. Контракт продлили, но без аванса. Тон изменился – не жалоба, скорее усталость. Я предложила помочь. Он отказался. Наотрез.
– Нонна, я не для этого тебя нашёл.
И я ему поверила ещё больше.
А на шестой месяц случилось вот что. Он написал утром – непривычно рано, в семь. Тон другой. Сухой, рваный.
«Нонна, у меня проблема. Серьёзная. Мне нужно вылететь домой, но документы заблокировали из-за долга по контракту. Триста тысяч. Без этих денег я не могу выехать. Мне стыдно просить. Но больше некого».
Триста тысяч. У меня на счёте лежало четыреста двенадцать – копила и хотела ещё окна заменить в квартире. Откладывала по чуть-чуть с каждой зарплаты.
Я прочитала сообщение трижды. Потом отложила телефон и пошла на работу. Шла медленно. Мимо школьного забора, мимо тополей, мимо Степаныча с его вечным термосом на крыльце.
И вот тут что-то сработало. Не разум – привычка. Двадцать лет завхозом научили меня одной вещи: если что-то не сходится в накладной – не подписывай. Проверь.
Я зашла в свою каморку, закрыла дверь. Открыла его фотографии – те, самые первые, с гор, с собакой. Сохранила одну. Загрузила в поиск по картинкам.
Через восемь секунд я всё увидела. Фотографии – чужие. Настоящий человек – отставной офицер из Краснодарского края. Никакой не Дмитрий. Женат. Трое детей.
Я сидела в каморке и смотрела на экран. Дома ждал Барсик, на подоконнике стояли белые розы, а в телефоне мигало новое непрочитанное – про триста тысяч.
Стыд накрыл первым. Не за него – за себя. За эти полгода. За улыбки на кухне, за карточки с буквой «Д.», которую я хранила в ящике стола. За то, что в пятьдесят два года повелась как малолетняя.
Но потом пришло другое. Злость. Тихая, холодная, как вода в батарее, когда слесарь перекрыл стояк.
Я не заплакала. Я достала блокнот – тот, в котором веду учёт хозяйственного инвентаря, – и стала записывать. Всё. Даты, суммы цветов, номер телефона, скриншоты переписки, фотографии, результаты поиска.
Потом позвонила дочери. Она работает в страховой и знает, куда обращаться. Через час у меня был нужный номер.
Следователь Юрий Петрович слушал молча. Потом сказал:
– Вы четвёртая за этот месяц. Но первая, кто не перевёл деньги.
Он попросил не блокировать мошенника. Продолжать переписку. Я согласилась.
Три недели я писала ему как ни в чём не бывало. «Дмитрий» торопил – документы, сроки, штрафы. Я тянула время. Придумывала причины: банк задерживает, нужно ждать рабочего дня, карта заблокирована.
Самое трудное – не сорваться. Писать ласковые слова человеку, которого не существует. Называть его по имени, которое не его. Каждый вечер на кухне с телефоном – но теперь без улыбки.
Через три недели Юрий Петрович позвонил.
– Нонна Викторовна, задержали. Группа из четырёх человек. Работали по всей стране. Ваши материалы помогли.
Я повесила трубку и долго стояла у окна. На подоконнике – пустая ваза. Последний букет я выбросила в день, когда нашла чужие фотографии.
Зинаида Павловна спросила на следующий день:
– Ты какая-то другая. Случилось что?
– Окна поставлю, – сказала я. – Наконец-то.
Она не поняла. А я и не объясняла.
Степаныч принёс чай без сахара – как я люблю. Поставил на край стола, ничего не сказал.
Триста тысяч. Именно столько он попросил. Я не отдала ни рубля. Но кое-что он всё-таки забрал – полгода вечеров, белые розы, и ту глупую надежду, что в пятьдесят два можно получить букет просто так. Без подвоха.
А потом Барсик опрокинул пустую вазу с подоконника. Я подмела осколки, достала из шкафа старую – мамину, с синими ирисами на боку.
Дочь привезла в выходные астры. Обычные, с рынка. Без карточки.
Я поставила их в мамину вазу и подумала: вот эти – настоящие.