Мать шагнула в коридор коммуналки, подталкивая перед собой трёх девушек, и Глеб по одной только зеленой тетрадке в её руке понял: сейчас будет спектакль.
Фаина Григорьевна опустила на пол большой клетчатый баул. В коридоре пахло жареным луком, хлоркой и чьим-то мокрым бельём на батарее. Она набрала воздуху и объявила на весь этаж:
– Ну, сынок, принимай. Я тебе невесту привезла. Для верности – сразу трёх.
За её спиной переминались три девушки. Люся – двадцать пять, светлая коса через плечо, в руке авоська с яблоками. Катя – двадцать семь, строгое пальто, плотно сжатые губы, сумка на плече. Ира – двадцать четыре, племянница Фаины Григорьевны, тыкала пальцем в телефон и не поднимала глаз.
Глеб так и стоял в коричневой кожаной куртке – пять минут назад вернулся с работы, не успел расстегнуться. Двадцать шесть лет, инженер, комната в коммуналке от завода. Маленькая, зато своя. И вот – здрасьте, мама приехала.
– Мам, – сказал он осторожно, – ты чего?
– А того, – Фаина Григорьевна уже шла к его двери комнаты, на ходу оглядывая чужие коврики. – Тебе двадцать шесть. Годик-другой – и всё, поздняк. Хорошие девчата разлетаются. А ты тут сидишь, железки чертишь.
В комнате она стянула платок, пристроила его на спинку стула и выложила на стол ту самую зеленую тетрадь. Глеб помнил её с детства: в неё шли рецепты, адреса. А теперь, выходит, ещё и невестки.
– Садитесь, девочки, – распорядилась Фаина Григорьевна. – Чай будет позже. Сначала – знакомство.
Двери по коридору приоткрылись одна за другой. Баба Валя из четвёртой вышла с половником наперевес – будто на кухню. У Кузнецовых выключили телевизор: вот это интереснее. Глеб почувствовал, как по позвоночнику ползёт жар – как у школьника, которого мать привела к классной разбираться.
Фаина Григорьевна раскрыла тетрадь на заложенной странице. Страница была исписана её круглым, как у отличницы, почерком. Сверху, подчёркнутое двумя чертами: «Жена Глебу. Требования».
– Значится так, – начала она, надела очки. – Пункт первый: хозяйственная. Второй: не спорщица. Третий: готовит по-человечески, а не эти ваши роллы. Четвёртый: не из разведённых. Пятый: не старше сына. Усвоили, девочки?
Люся кивнула – робко, как на уроке. Катя задрала подбородок и уточнила:
– А интеллект в списке есть?
– Интеллект, Катерина, это когда пельмени не переварены, – отрезала Фаина Григорьевна.
Ира впервые подняла глаза от телефона и тихо спросила у потолка:
– Тёть Фая, а можно я просто уеду?
– Сиди, – велела Фаина Григорьевна.
– Мам, – Глеб попытался снова. – Давай я тебе чай налью. А потом поговорим.
– Чай потом, – отмахнулась Фаина Григорьевна. – А девочки пусть щи варят. Кухня общая? Вот и славно. Каждая по кастрюле. Я пробую. Посмотрим, у кого лучше.
Глеб открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Щи? Три кастрюли? На общей кухне?
– А что? – удивилась мать. – Дело житейское.
На общей кухне – четыре плиты, длинный липкий стол и полка с чужими баночками: крупа «Кузнецовы», сахар «не брать!», коробка из-под «Ассорти» с мотками ниток. Пахло тушёной капустой, подсолнечным маслом и чем-то, что вчера подгорело у дяди Коли. Баба Валя задвинулась в угол, к холодильнику, и принялась тереть одно и то же место – кругами, кругами.
Через полчаса на трёх конфорках булькали три кастрюли.
Люся резала капусту тонко, как будто вырезала ёлочные снежинки. Облизнула палец и виновато оглянулась на Фаину Григорьевну.
Катя рубила крупно, с размаху, соль сыпала щепотью – два раза щедро, третий – на всякий случай. «Мужики любят чтоб солёно», – сообщила она куда-то в пространство.
Ира стояла над своей кастрюлей, как над контрольной. Шёпотом спросила у Люси:
– Лаврушку – один или три?
– Два, – так же шёпотом ответила Люся.
– А если четыре?
– Тогда горчит.
Фаина Григорьевна сидела на табуретке посреди кухни, как судья у боксёрского ринга. Тетрадь – на коленях, карандаш – за ухом. Глеб топтался в дверях в расстёгнутой куртке и не знал, куда деть руки – то в карманы, то за спину, то опять в карманы.
Сосед, дядя Коля, высунулся из-за угла:
– Глеб Петрович, у тебя там кулинарное шоу, что ли?
– Смотрины, дядь Коль, – мрачно ответил Глеб.
– А-а-а, – протянул дядя Коля с уважением. – Ну давай, давай. Мы болеем.
Щи булькали, запахи на кухне перепутались в один густой, тяжёлый: уксус, капуста, лавр, чужая котлета с соседней плиты. Девушки поглядывали друг на друга: Катя – с вызовом, Люся – с тихой обидой, Ира – с обречённым любопытством ребёнка, которого тащат к зубному.
Фаина Григорьевна пробовала по очереди, деревянной ложкой, каждый раз долго, будто нарочно мучая.
– Люсин, – объявила она. – Морковь и лук обжарить надо было, а ты их в воду кинула.
Люся залилась краской до самых ушей.
– Катин. Пересол. Мужу нужна жена, а не рассольный завод.
Катя фыркнула и отвернулась к окну – но осталась стоять.
– Ирин. Жидкий. Капуста сырая. Лавра – четыре.
– Я же говорила, – шепнула Люся.
Ира моргнула и уставилась в пол. Глеб почувствовал: ещё минута – и он выйдет и пойдёт куда глаза глядят. Хоть к куда, хоть на завод, хоть на вокзал.
Но тут в дверь постучали.
Настя стояла на пороге, прижимая к себе рубашку, которую Глеб забыл у неё утром. Тридцать лет, русые волосы, глаза спокойные, как у человека, который знает, куда пришёл. За плечом у неё висел маленький рюкзачок с машинками – значит, Данька внизу, у соседки Веры.
– Глеб, ты куртку забыл, – сказала Настя негромко. – Я как раз мимо.
Фаина Григорьевна даже головы не повернула. Продолжила размешивать ложкой Ирины щи, будто на кухне никого нового не появилось.
Настя постояла. Посмотрела на три кастрюли. На трёх девушек. На тетрадь. На Фаину Григорьевну. И только потом, так же спокойно, сказала:
– Здравствуйте, Фаина Григорьевна. Я – девушка Глеба. Меня зовут Настя.
Ложка в руке Фаины Григорьевны замерла над кастрюлей. На кухне стало тихо. Даже холодильник, кажется, стал тише. Баба Валя застыла со своей тряпкой. Дядя Коля за углом перестал шуршать газетой.
Мать медленно подняла глаза.
– Сколько тебе лет? – спросила она ровно.
– Тридцать, – ответила Настя.
– Замужем была?
– Была. В разводе три года.
– Дети?
– Сын. Даня. Пять лет.
Фаина Григорьевна поджала губы. Подошла к тетради на стуле. Положила её рядом на стол – аккуратно, как что-то важное. Глеб смотрел на этот жест и понимал: сейчас что-то сломается. Либо мать встанет и уйдёт, либо скажет что-то такое, после чего Настя развернётся и больше не зайдёт.
Но Настя не развернулась. Она повесила рубашку на спинку стула – спокойно, как у себя дома. Подошла к раковине. Открыла кран. Вымыла руки. Сняла с сушилки чистое полотенце, вытерла ладони. И сказала:
– Фаина Григорьевна, давайте я накрою? Щи же остынут.
Ужинали в комнате у Глеба. Тесно, колено к колену. Настя сидела рядом с Фаиной Григорьевной, Глеб – напротив, три претендентки – у стены, каждая со своей тарелкой. Щи, все три кастрюли, стояли посреди стола, как вещественные доказательства.
Фаина Григорьевна отломила кусок Настиного хлеба – Настя достала его из пакета, круглый, ещё тёплый, с тмином, корка похрустывала под пальцами.
– Сама пекла?
– Сама.
– В выходные?
– Вчера вечером. Данька любит.
Фаина Григорьевна ела молча. Потом, не поднимая глаз:
– И чего же ты, Настя, к моему сыну прилепилась? Разведёнка, с ребёнком.
Глеб дёрнулся, открыл рот. Но Настя легонько опустила ладонь на край стола – без нажима, просто обозначила место – и ответила:
– Фаина Григорьевна, мы с Глебом вместе почти год. Он вам не сказал, потому что знал: расстроитесь. Если уж я здесь , то я не собираюсь воевать. Я пришла, потому что он мой. И Данька его уже зовёт «дядя Глеб» и прячет ему в карман машинку – думает, я не вижу. Я знаю, вы меня тут не ожидали увидеть. Но я пришла. Глеб – моя семья.
Ира тихо отодвинула тарелку. Катя глянула на Люсю. Люся – в пол. Не сговариваясь, все трое встали.
– Мы, пожалуй, поедем, – сухо сказала Катя. – Фаина Григорьевна, спасибо за… за это вот.
– Посидите ещё.
– Нет, – отрезала Катя. – Нам на электричку.
Глеб пошёл их проводить. На лестнице Люся вдруг задержалась, пропустила Катю с Ирой вперёд и сказала вполголоса:
– Глеб. А Настя твоя… хорошая. Правда. Ты не думай, я не в обиде.
– Спасибо, Люсь.
– И яблоки возьми, – она сунула ему в руки авоську.
Глеб улыбнулся впервые за вечер.
Когда Глеб вернулся, в комнате Фаина Григорьевна уже надела платок, взяла свой баул.
– Я на поезд, – сказала она, не глядя на Настю. – Поздно уже.
– Останьтесь, – сказала Настя. – Я приготовлю чай. Мы поговорим.
Фаина Григорьевна остановилась.
На кухне они остались вдвоём. Баба Валя ушла спать, дядя Коля тоже. Капал кран – раз в две секунды, с тем самым звуком, от которого ночью хочется встать и подкрутить. Гудел старый холодильник. Настя заварила чай – не пакетик, а настоящий, со смородиновым листом, который откопала в Глебовом шкафчике за банкой тушёнки.
– Даньке пять, – негромко рассказывала Настя. – Любит машинки. Не любит манку. Серьёзный, как профессор. Когда я сказала ему, что теперь будет дядя Глеб, он подумал и спросил: «А он хороший?» Я говорю: хороший. Он ещё подумал и сказал: «Тогда ладно, пускай».
Фаина Григорьевна грела о чашку ладони. Зеленая тетрадь лежала на столе между ними – как третий, притихший собеседник.
– А отец?
– Отец есть. Раз в месяц приезжает, машинку привозит, на футбол водит. Мы разошлись по-человечески, без обид.
Фаина Григорьевна кивнула. Долго молчала. Потом вдруг, глядя в чашку:
– У меня Глебка в детстве тоже манку не ел. Плевался. Я ему мёд вмешивала – тогда шло.
– Я попробую, – улыбнулась Настя. – Спасибо.
– Не за что пока, – буркнула Фаина Григорьевна и отхлебнула чай.
Уехала она утром. На прощание, ни слова не говоря, взяла со стола ту зеленую тетрадь, прошла на кухню, подняла крышку мусорного ведра и положила тетрадь внутрь – аккуратно, обложкой вверх, на картофельные очистки. Не швырнула. Именно положила. Из коридора это видел только Глеб. Он промолчал.
Не звонила целый месяц и не брала трубки от сына. Через месяц она позвонила сама:
– Привези их с Даней на выходные. Пирог испеку. С капустой. Он капусту ест?
– Ест, – сказал Глеб.
– Ну и хорошо.
Свадьба была в июле, в кафе за городом, у пруда с утками. Настя – в простом льняном платье цвета топлёного молока. Глеб – в белой рубашке. Данька – в рубашке и галстуке-бабочке, которую ему выбрала лично Фаина Григорьевна, в магазине, полчаса выбирала.
Сидела Фаина Григорьевна рядом с Данькой. Когда Данька устал от взрослых тостов и залез ей на колени, она замерла, чтобы не разбудить, и гладила мальчика по голове – той самой рукой, которая совсем недавно писала в зеленой тетради пять пунктов идеальной невестки.
Трёх претенденток на свадьбе не было. Тетради – тоже. Но были щи, которые Настя сварила накануне: морковь и лук обжарила, соли – в меру, капусту – как надо, один лист лавра. Фаина Григорьевна зачерпнула, подержала ложку во рту и объявила на весь зал:
– Вот. Правильный. Сразу видно – моя невестка варила.
Глеб переглянулся с Настей. Настя тихо рассмеялась. А Фаина Григорьевна – впервые за этот год – улыбнулась так, будто никаких списков никогда и не было.
Когда подошло время поздравлений от родных, Фаина Григорьевна отставила бокал, поднялась и пошла в дальний угол зала – туда, где Данька возился с машинкой под стулом у тёти Веры. Гости переглянулись: куда это мать жениха? Она наклонилась, что-то шепнула мальчику, поправила ему съехавшую набок галстук-бабочку – ту самую, которую сама выбирала полчаса в магазине, – и подхватила его на руки. Пятилетнего, немаленького уже, в рубашке и новых ботинках. Подхватила и понесла через весь зал – к столу молодых.
В зале стало тихо. Музыкант у дальней стены опустил микрофон. Баба Валя, приехавшая специально, замерла с салфеткой у рта. Дядя Коля перестал жевать. Фаина Григорьевна шла медленно, ровно, не оглядываясь, – и остановилась напротив Насти и Глеба. Поставила Даньку перед собой, придерживая за плечи. Поправила ему бабочку ещё раз.
– Дорогие гости, – сказала она громко, так, чтобы слышали и у дальних столов. – Мой внук будет поздравлять маму с папой.
Не «Настин сын». Не «приёмный». Не «а вот и маленький». Внук. Точка.
Гости замерли. Кто-то беззвучно ахнул. Настя закрыла лицо ладонями, и между пальцами у неё потекло – она даже не вытирала, только моргала. Данька, ничего не поняв, серьёзно, как профессор, протянул матери свою машинку – «держи, это тебе» – и обнял Глеба за шею. Глеб одной рукой обнял мальчика, а другой, не глядя, нашёл плечо матери и положил ладонь, благодарно. Фаина Григорьевна не шевельнулась.
Через год Фаина Григорьевна приехала к ним – уже не в коммуналку, а в новую двушку на окраине, которую Глеб с Настей взяли в ипотеку. Настя встречала её в прихожей – на седьмом месяце, круглая, в широком халате, с рукой на пояснице. Даня – теперь уже шесть, передний зуб шатается. Повис на бабушке раньше, чем она успела снять платок.
В руках у Фаины Григорьевны был пакет с гостинцами и – Настя увидела и замерла – та самая зеленая тетрадь. Та, которую год с лишним назад сама Фаина Григорьевна положила в мусорное ведро на картофельные очистки. Настя смотрела на тетрадь, и рука её на животе невольно сжалась. Глеб в дверях кухни тоже увидел – и остановился.
– Ты не бойся, – сказала Фаина Григорьевна, прошла на кухню, положила тетрадь на стол. Раскрыла – Я её, видишь, из ведра потом достала. Почистила. Старые листы повырывала. Здесь записан рецепт пирога с яблоками. От моей свекрови, Царствие ей Небесное. Она мне его, когда я Глебку носила, передала. Я хотела тебе отдать. Когда-нибудь – дочке нашей передашь.
Настя подошла. Взяла тетрадь двумя руками – осторожно, как берут ребёнка. Прижала к груди и долго не отпускала. Сказать ничего не могла. Фаина Григорьевна отвернулась к окну и зачем-то принялась поправлять занавеску – которая и так висела ровно.
В коридоре затопали – Данька влетел на кухню, щёки красные, глаза горят:
– Бабуль, а мы сегодня пирог печём?
– Печём, Даня, – ответила Фаина Григорьевна, не оборачиваясь от занавески. Голос у неё был ровный, только чуть тише, чем обычно. – С твоей мамой.