Маргарита Андреевна провела пальцем по обрезу папки, проверяя, ровно ли сложены документы, и нажала кнопку селектора. На столе перед ней лежали три досье соискателей — кандидатов в заместители финансового директора, и она уже знала, кого зарубит первым. Того, кто в графе «иностранные языки» написал «английский — разговорный», а на собеседовании сказал «тудей».
— Лена, пригласите следующего. И принесите мне минералку, без газа.
Кабинет на двенадцатом этаже башни на Пресне был её территорией двадцать второй год. Маргарита Андреевна руководила направлением комплаенс в крупном банке, проверяла людей насквозь — по интонации, по тому, как человек берёт ручку, по тому, садится ли он, не дождавшись приглашения. Сорок девять лет, узкий чёрный костюм, тонкая цепочка, кольцо с сапфиром на безымянном — подарок самой себе на сорок пять.
В сумке на полу лежал её триггер. Старая записная книжка в кожаном переплёте, потёртая по углам, ещё с теми временами, когда она вела клиентов от руки. В книжке между страниц был вложен листок — рецепт солянки, написанный круглым корявым почерком. «Лук — две головки большие. Не жалеть». Этот листок ей всунул в руки Витя — Виктор, бывший зять, тот самый, от которого её дочь Соня ушла одиннадцать месяцев назад.
Витя писал «не жалеть» через запятую, как будто пел.
Маргарита Андреевна листок не выбросила. Сказала себе — потом, разберу. Не разобрала.
Селектор пискнул:
— Маргарита Андреевна, к вам Софья.
Дочь вошла, не постучав. Тридцать один год, тонкие кисти, светлые волосы собраны в низкий хвост. Соня работала арт-директором в дизайн-бюро, зарабатывала прилично — но не как мать, не близко.
— Мам, мы с Артёмом сегодня в «Сахалин». У него столик на восемь. Ты с нами?
— Я до восьми тут.
— Тогда подъезжай к девяти. Артём хотел с тобой про дачу поговорить.
Маргарита Андреевна кивнула, не отрывая глаз от монитора. Слово «дача» её задело — но она не показала. Дача в Жуковке была её, оформлена на неё, куплена в две тысячи десятом. Никаких поводов для разговора Артём иметь не мог. Но Артём был тот самый — Глянцевый, как она про себя его называла в первые недели и тут же запретила себе так называть. Совладелец логистической компании, выпускник Высшей школы экономики, Camry последней модели, часы швейцарские, отец — известный кардиохирург. Соня привела его весной, через два месяца после развода с Витей. Маргарита Андреевна тогда впервые за два года выдохнула.
Артём при первом знакомстве встал, пожал руку, сказал:
— Очень рад, Маргарита Андреевна. Соня много рассказывала.
И не «мама», не «мамуся», не «тёщенька». Маргарита Андреевна. С отчеством. Как она и хотела.
***
Тринадцать лет назад, на свадьбе Сони и Вити, Маргарита Андреевна сидела за столом, как на похоронах собственных ожиданий.
Витя был сыном Сониной школьной подруги по какому-то лагерю — мальчик из Подольска, инженер-теплотехник, окончил местный политех. Высокий, плечистый, с большими руками, которыми он не знал, куда деться, когда садился за стол с белой скатертью. Говорил «звОнит». Говорил «ложить». В первые полгода знакомства Маргарита Андреевна поправляла его двенадцать раз — она считала.
— Витя, не «ложить», а «класть».
— Понял, Маргарита Андреевна. Кладу.
И смеялся. Не обижался, не дулся, не переставал ходить в дом. Приносил то рыбу, которую сам коптил на даче у матери, то банку грибов. Маргарита Андреевна банку ставила в дальний угол холодильника, где она потом заплесневела.
На свадьбе Витя поднял тост:
— За Маргариту Андревну. Она меня терпит, и я ей за это по гроб жизни буду благодарный.
«Благодарный». Не «благодарен». Маргарита Андреевна тогда улыбнулась одними губами и подумала: «Соня, что ты делаешь».
— Мам, ну он же добрый, — сказала Соня дома, когда Маргарита Андреевна осторожно, очень осторожно, спросила, уверена ли дочь.
— Доброта — не профессия, Соня. Доброту в резюме не пишут.
***
В «Сахалине» Артём заказал устрицы и краба. Соня сидела рядом с ним, чуть наклонившись, как наклоняются к человеку, рядом с которым тепло. Маргарита Андреевна отметила это и порадовалась.
— Маргарита Андреевна, — сказал Артём, отложив салфетку, — мы с Соней думаем взять загородный дом. Хороший, на Новой Риге. Но пока копим. И я хотел спросить — вы свою дачу в Жуковке используете?
— Использую. С мая по сентябрь.
— Я про зиму. Зимой стоит. Может быть, мы бы туда переехали на год-полтора, пока решаем со своим? Я бы платил за коммуналку, охрану. Вам это сэкономит.
Соня смотрела в тарелку.
— Артём, дача — это не отель.
— Я понимаю. Я как раз поэтому и спросил вас лично, без посредников.
Маргарита Андреевна задержала на нём взгляд. Никакой настойчивости. Никакого нажима. Спокойный, прямой, доброжелательный. И всё же что-то в формулировке «без посредников» — Соня была названа посредником между матерью и зятем — её зацепило. Но она отложила это «потом». Как листок с рецептом.
— Я подумаю, Артём. Мне нужно недели две.
— Конечно.
Он подлил ей вина. Маргарита Андреевна вспомнила, как Витя на её юбилее, на пятидесятилетие — нет, на сорокапятилетие, юбилей был кратный пяти, — пытался открыть бутылку шампанского и сорвал пробку в потолок, и пробка отколола кусочек люстры. Витя весь вечер пытался достать осколок и в итоге уехал в строительный за заменой плафона. Вернулся в одиннадцать вечера с новым плафоном, влез на стремянку и заменил. На свои деньги.
Артём вина подлил красиво.
***
Через два месяца Маргарита Андреевна подписала Артёму временное соглашение — пользование домом до мая. Без денег, без аренды, по-родственному. Артём настоял на «коммуналке и охране» — переводил исправно, тысяч пятьдесят пять в месяц.
В январе у неё впервые сильно заболела спина. Она проснулась ночью и не смогла повернуться на бок. Пролежала до утра, считая трещины на потолке. Утром вызвала такси, доехала до клиники на Мясницкой — той самой, дорогой, по ДМС от банка. Врач сказал: грыжа, нужна операция, плановая, через три недели.
Маргарита Андреевна позвонила Соне.
— Сонь, мне будут оперировать спину. Двадцать восьмого.
— Ой, мам. А это серьёзно?
— Плановая операция. Но восстановление — месяц минимум, лежать, потом ходить с палкой.
— Мам, я… — Соня замялась. — Мы с Артёмом двадцать пятого улетаем на Бали. На две недели. Билеты невозвратные. Артём специально подгадывал под свой отпуск.
— Когда вернётесь?
— Девятого. Я к тебе сразу приеду.
Маргарита Андреевна сказала: «Конечно, лети. Я справлюсь, у меня домработница». Положила трубку и долго сидела за столом, разглядывая папку с документами на дачу. Дача была переписана в декабре по дарственной — на Соню. Не на Артёма, на Соню. Маргарита Андреевна сама настояла. «Чтобы у дочери было». Артём улыбнулся тогда, поблагодарил, поцеловал Соне макушку.
***
Операцию она перенесла нормально. Хирург был спокойный, старой школы. Палата была одноместная, с окном во внутренний двор. На третий день Маргарита Андреевна попыталась встать — острая боль резанула от поясницы вниз, в правую ногу, и она снова легла. Медсестра принесла обезболивающее.
Соня позвонила из Убуда. Звук был как из бочки.
— Мам, ты как?
— Нормально. Лежу.
— Мам, Артём сейчас занят, он в спа. Передаёт привет.
Маргарита Андреевна положила телефон экраном вниз.
На пятый день в палату постучали. Она думала — медсестра, не повернула голову.
— Маргарита Андревна, можно?
Голос она узнала ещё до того, как поняла, чей он. Витя стоял в дверях, в синей куртке-аляске, в руках — пакет «Перекрёстка» и термос.
— Витя? — она приподнялась на локтях. — Ты как тут?
— Соседка ваша, Тамара Ильинична, мне написала. Она с моей мамой созванивается. Сказала, вы в больнице, Соня в отъезде. Я говорю — поеду.
— Витя, ты не должен.
— Я не должон. Я хочу.
Он сказал «должон» — и Маргарита Андреевна впервые в жизни не поправила его. Витя поставил пакет на тумбочку. Достал термос, открыл.
— Это бульон. Куриный. Мамка варила, я довёз. Вам сейчас белок надо, после наркоза.
— Витя, ты женат? Кто-то же ждёт.
— Никто не ждёт, Маргарита Андревна. Я один.
Он сел на стул у окна. Большие руки на коленях. Маргарита Андреевна посмотрела на эти руки — на короткие ногти с белой каёмкой, на ссадину на костяшке среднего пальца — и вдруг вспомнила, как эти же руки чинили ей кран в ванной два года назад, в ноябре. Витя тогда пришёл с чемоданчиком инструментов, разобрал смеситель, собрал, не взял ни копейки, и за чаем рассказывал, как у него на работе котельную модернизируют.
— Я завтра приду, — сказал Витя. — Если не возражаете. И послезавтра. Машина у меня есть, я отпуск взял.
— Какой отпуск, Витя, ты только что после новогодних.
— Свой. За свой счёт.
Маргарита Андреевна закрыла глаза. Ей было неловко и одновременно очень спокойно. Спокойно так, как не было давно — пожалуй, со школьных лет.
***
Витя приходил девять дней подряд. Привозил бульон, приносил гречку с курицей в контейнере, один раз — варёную свёклу, потому что прочитал, что это полезно для крови. Помогал ей дойти до туалета, отворачивался, ждал в коридоре, потом помогал обратно. Перестилал постель, пока медсестра курила. Купил ей в аптеке на углу мягкие тапочки на липучке, потому что она сказала, что больничные «как фанера».
Соня позвонила на одиннадцатый день.
— Мам, мы прилетели. Я сегодня приеду, после работы. Часов в восемь.
— Хорошо.
В семь в палату вошла санитарка Зина — крупная женщина в синем халате, с гулким голосом, которая возила швабру по коридору и громко на всех ругалась. Маргарита Андреевна за десять дней узнала про Зину больше, чем про многих своих коллег. Зина остановилась в дверях, посмотрела на Витю, который как раз открывал контейнер с пюре.
— О, мужик ваш приехал. А я думала, опять одна сидите.
— Это не муж, — сказала Маргарита Андреевна.
— А кто?
Витя поднял глаза. И сказал — серьёзно, без улыбки:
— Я был зять.
Зина уставилась на него, потом на Маргариту Андреевну.
— Был? А чё, развелись? И ты ездишь?
— Ездию, — сказал Витя.
— Мужик, — сказала Зина, и в её голосе было то, чего Маргарита Андреевна не слышала ни от одной коллеги в башне на Пресне за двадцать два года. — Мужик, ты, конечно, дурак. Но ты, видать, из тех дураков, на которых земля стоит. А вы, женщина, — она повернулась к Маргарите Андреевне, — вы его берегите. Хоть и бывшего. Бывших таких не бывает.
И вышла, шумно закрыв дверь.
Маргарита Андреевна посмотрела на Витю. Витя смотрел в контейнер.
— Витя, — сказала она. — Прости меня.
— За что, Маргарита Андревна?
— За «ложить». За «звонит». За всё.
Витя молчал секунд десять. Потом сказал:
— Да я не помню уже.
***
Соня приехала в девятом часу. С букетом белых роз, в дублёнке, загорелая. Она остановилась на пороге, увидела Витю, который как раз убирал контейнеры в пакет, и моргнула.
— Витя?
— Здорово, Сонь.
— Ты как…
— Зашёл проведать.
В коридоре послышались шаги, и в палату — Маргарита Андреевна потом долго будет вспоминать эту секунду — вошёл Артём. В пальто, с пакетом из «Азбуки вкуса», с лицом человека, который пришёл навестить и торопится.
Артём увидел Витю. Витя увидел Артёма. Соня смотрела на пол.
— Здравствуйте, Маргарита Андреевна, — сказал Артём. — Мы прямо из аэропорта. Соня меня уговорила. Я понимаю, что вам, наверное, тяжело.
Он не подошёл к кровати. Остановился у двери. Поставил пакет на стул.
Маргарита Андреевна посмотрела на него — спокойно, как смотрела двадцать два года на соискателей. На дорогое пальто. На часы. На то, как Артём стоял — ровно, с прямой спиной, в полуметре от кровати, как будто между ним и больной женщиной была невидимая черта.
— Артём, — сказала она. — Дом в Жуковке. Я хочу, чтобы вы съехали до конца марта.
Артём поднял брови.
— Маргарита Андреевна, дом теперь Сонин. Вы же сами…
— Я знаю, чей дом. Я прошу как мать. Соня, — она повернулась к дочери, — я прошу как мать. До конца марта.
Соня открыла рот, закрыла. Артём посмотрел на Соню. Соня — на Артёма. И в этом взгляде Маргарита Андреевна увидела всё, что нужно было увидеть. Соня смотрела не как жена смотрит на мужа. Соня смотрела как сотрудник смотрит на начальника, когда не знает, что отвечать.
— Мы обсудим, — сказал Артём. — Дома.
— Обсудите, — сказала Маргарита Андреевна.
Витя взял свой пакет. Сказал тихо:
— Я пойду, Маргарита Андревна. Завтра в десять буду.
— Спасибо, Витенька.
Она впервые назвала его так.
***
Через два дня её выписали. Витя приехал на своей старенькой Lada Vesta, погрузил сумку, довёз до дома, поднял на четвёртый этаж. На прощание сказал:
— Маргарита Андревна, если что — звОните.
И она опять не поправила.
Соня позвонила в среду.
— Мам, мы с Артёмом… в общем, мы пока поживём у его родителей. На даче я закрою воду, ключи передам.
— Хорошо, Соня.
— Мам, ты прости. Я не подумала про твою спину. Я была как в тумане.
— Я знаю, что ты была в тумане. Я этот туман сама тебе под ноги стелила.
Соня замолчала на той стороне.
— Мам, ты о чём?
— Ни о чём. Передай Артёму — пусть оставит ключ под ковриком.
***
Через неделю Маргарита Андреевна сидела за кухонным столом. Перед ней лежала записная книжка в кожаном переплёте. Она открыла её на той странице, где между листов был вложен Витин листок с рецептом солянки. «Лук — две головки большие. Не жалеть».
Она разгладила листок ладонью. Положила его на стол ровно, параллельно краю. Рядом легло кольцо с сапфиром — она сняла его, потому что после капельниц пальцы похудели и кольцо болталось.
В прихожей звякнул лифт. Витя пришёл — она просила его помочь повесить новую полку в кладовке. Ключи у него были ещё с прошлой жизни, она сама не отняла.
Витя вошёл, разулся, поставил на пол ящик с инструментами. Большие руки. Короткие ногти с белой каёмкой.
— Маргарита Андревна, я тут шуруповёрт новый купил.
— Витя. Сядь сначала. Чаю.
Он сел напротив. Посмотрел на листок с рецептом. Узнал свой почерк — ничего не сказал.
Маргарита Андреевна налила ему чай. Поставила перед ним кружку. Села напротив.
За окном падал мокрый февральский снег, но она в окно не смотрела. Она смотрела на Витин шуруповёрт в ящике — синий, с жёлтой надписью, с двумя запасными аккумуляторами, аккуратно уложенными в ячейки. Шуруповёрт был новый. Ящик — старый, с царапиной на крышке, с этой царапиной он был и тринадцать лет назад, на её кухне, когда Витя в первый раз чинил ей розетку и сказал «фаза-ноль-земля», и она тогда подумала: «Боже, какой колхоз».
— Витя, — сказала она. — Ты ложи свой шуруповёрт. Чай попьём.
Витя посмотрел на неё. Хмыкнул. Поправил:
— Клади, Маргарита Андревна. Ложить — нельзя.
Шуруповёрт остался в ящике, аккуратно, в своей ячейке. Крышку Витя не закрыл.