Последний стакан встал в сушилку — и тут же задребезжал телефон. Муж. Голос у Виктора был такой, каким бывает у плохих врачей перед плохими новостями.
— Оль, ты только не кипятись. Там такое дело. Мама едет. На майские.
— Я в курсе, Вить. Ты же сам сказал, что она может на выходные заскочить.
— Она не заскочит. Она заедет. С подругами. На все четыре дня.
Ольга положила тряпку на край раковины. У неё было три плана на майские: шашлык с соседями в субботу, поездка в питомник за саженцами, поход за сморчками в понедельник. Свекрови с подругами ни в одном плане не значилось.
— А я тогда где?
— Ну, Оль. Ты только не начинай. Мама говорит, тебе лучше не быть. Её девочки едут, статусные. И она сказала буквально — я передаю, это её слова, не мои.
— Говори уже.
Виктор выдохнул в трубку.
— Она сказала: твоей простушке среди моих подруг не место.
Ольга посмотрела на разделочную доску. Миска с индейкой, замаринованной ещё с утра. Контейнер с креветками. В холодильнике — сёмга за тысячу девятьсот за кило, сыр из «ВкусВилла», оливки по пятьсот восемьдесят за баночку. Те самые, на которые она месяц косилась, пока не решилась.
— Это её слова? — уточнила Ольга.
— Её. Я передаю.
— А твои какие?
Виктор помолчал.
— Оль, ну мама же. Она в возрасте уже. Съезди на пару дней куда-нибудь. К Лике, например.
— К Лике? Вить, она с Денисом живёт. Я туда без звонка не сунусь.
— Ну всё равно. Съезди.
Ольга посмотрела на собаку. Джек-рассел Боня лежала на половике у двери и глядела на неё так, как умеют собаки, когда чувствуют — что-то не то.
— Поняла, — сказала Ольга. — Передай матери, ключи оставлю под ковриком.
— То есть ты не против? — Виктор даже удивился.
— Почему я должна быть против? Пусть мать отдохнёт.
— Спасибо, Оль. Родная. Я вечером позвоню.
***
Она открыла холодильник. Достала сёмгу, сыр, креветки, оливки, перепелиные яйца — и аккуратно сложила всё в термосумку. Индейку отдельно. Зелень туда же. Сырники в контейнере.
Дачу она мыла три недели. Каждый вечер после работы, все выходные в апреле. Матрасы вытащила проветривать. Шторы перестирала. Холодильник разморозила, паутину смела, под тумбочками выскребла. Рассаду выгнала на веранде, старый куст смородины выкорчевала, три новых розария разметила. Вызвала мужиков печку чистить — пять тысяч отдала из своих.
Каждая тряпка, каждый гвоздь, каждая плитка на крыльце — всё было пропущено через её руки.
Ольга взяла поводок. Боня подошла сразу.
— Поехали, дворняга, — сказала Ольга. Боня была не дворняга, а породистая, за которой они с Ликой два года по клубам ездили. В хорошем настроении Ольга её так называла. Настроение сейчас было не хорошее. Какое-то другое.
Она прошлась по дому. Ключ от котельной сняла с крючка и убрала в сумку. Насос на даче был хитрый — свёкор покойный сам ставил, по своей схеме: сначала сухой ход выключить, потом задвижку на баке открыть, потом только кнопку. Если не так — сгорит за десять минут.
Отопление дровяное. Газ в посёлке обещали провести — десять лет обещали, потом ещё пять. Электричеством греть — счётчик расплавится. Только печка.
Дрова в сарае. Сарай на замке. Ключ — на Ольгином брелке. Рядом с ключом от котельной.
Ольга открыла ящик в прихожей. Достала запасной комплект — только от дома. От сарая не положила. От котельной не положила.
Она постояла с ключами в руке. Подумала: может, оставить всё-таки? Не ради свекрови — ради себя. Чтобы потом не думать, что специально. Потом вспомнила: «Твоей простушке среди моих подруг не место». Положила ключи под коврик. Только от дома.
Воду перекрыла: она всегда так делала, уезжая. Термосумку — в багажник. Боню — на переднее. Задом сдала, объехала клумбу с тюльпанами, которые только распустились, и выкатила на грунтовку.
На полпути к трассе остановилась. Открыла «Яндекс Путешествия». Вбила: «СПА-отель с собакой». Из трёх вариантов выбрала средний — загородный комплекс с хамамом, бассейном и рестораном. Три ночи, двухместный «Стандарт-плюс» — двадцать семь тысяч четыреста.
Нажала «Забронировать». Со своей карты. Из общего бюджета брать не стала.
— Ну что, — сказала она Боне. — Поехали по-человечески отдохнём.
***
Отель стоял в сорока минутах от города. Ольга заселилась к семи вечера. Боня вошла в номер хозяйкой — хвост трубой. Ольга переоделась в халат. Заказала ужин — свою же сёмгу с лимоном. Повар за тысячу рублей согласился пожарить по-особому, со спаржей.
Тут она почувствовала, как ноет поясница. Три недели уборки. Три.
Записалась на массаж: утро, восемь. И на следующее. И на третье.
Через час позвонила дочка. Лика, пятый курс, жила с парнем в Чертанове, на дачу приезжала редко.
— Мам, ты где? Папа звонит, спрашивает, не у меня ли ты.
— Я в отеле, Лик. На майские.
— В отеле одна?
— С Боней.
Лика помолчала.
— Мам, что случилось?
— Бабушка едет с подругами на дачу. Меня попросили освободить.
— Мам, это какая-то дичь.
— Лик, я нормально. Массаж утром, бассейн, тишина. Если папа будет звонить — скажи, что не знаешь, где я.
— Хорошо, мам.
Ольга залезла в ванну. Глубокую, с форсунками и пеной. Боня легла на коврике рядом.
Ольга вспомнила мать. Тамару Николаевну, которая в двенадцатом году отдала полтора миллиона сбережений на эту дачу. «Чтобы тебе было куда ездить с ребёнком, Оль. А мне — внучку нянчить». Мать нянчила. Возила Лику к педиатру, стояла в очередях, варила обеды, пока Ольга моталась по объектам с бухгалтерскими отчётами.
Оформили на Виктора. «Для удобства, — сказал он тогда. — С налогами проще». Ольга не спорила. Она никогда не спорила.
Виктор с Тамарой Николаевной был ласков, пока та была жива. «Тамара Николаевна», руку целовал. В двадцатом году мать умерла. Через полгода Людмила Петровна, свекровь, приехала и сказала: «Ну наконец-то, голубушка, будет куда мне на старости лет переехать».
Тогда Ольга впервые поняла: пока жива была мать — у неё был тыл. Теперь тыла нет.
В декабре, когда Лика с парнем собралась подавать заявление, Ольга сходила к нотариусу — узнать насчёт наследственных дел. И заодно выяснила: долю в совместном имуществе можно выделить через соглашение. Подстроила разговор так, что Виктор сам подписал. Думал — для Лики, чтобы потом при наследовании меньше бумаг. Ольга не переубеждала. У каждого теперь была своя половина — и дачи, и квартиры. С точки зрения Виктора — формальность. С её — запасной выход.
Лёжа на белоснежной гостиничной кровати, Ольга открыла ЦИАН и стала смотреть, почём в их посёлке уходят дачи.
***
На следующий день, около часа, пришло сообщение от соседки. Нина Ивановна, бывший директор школы, шестидесяти пяти лет. Свекровь она не переваривала.
«Оль, у тебя на даче толпа. Машин пять. Кто это?»
«Свекровь с подругами. Я уехала».
«Она в шубе ходит. В мае. Хвастается кому-то беседкой».
Ольга улыбнулась. Шуба норковая, двенадцатилетняя. Виктор купил по настоянию матери. Людмила Петровна таскала её по любому поводу.
«Они печку затопили?»
«Не-а. Трубы не дымят. А к ночи минус два обещают».
Майские заморозки. Поздние.
«Я к твоей свекрови вышла, предложила дров дать — у нас запас есть. Знаешь что она мне ответила?»
«Что?»
«Спасибо, у нас всё есть, не нужно. При подругах, понимаешь. Побоялась показать, что чего-то нет. А потом те уехали в магазин, и Людмила твоя стоит одна у крыльца, курит. Я к ней опять подошла. Она мне знаешь что сказала? Что ты её сноха неблагодарная, бросила дачу нараспашку и уехала невесть куда. Что она двадцать шесть лет терпит, но такого позора ещё не было».
Ольга перечитала сообщение дважды. Одно дело — когда свекровь кричит в трубку. Другое — когда она идёт к соседям и рассказывает им, какая у неё невестка. Это было больнее. Тише и больнее.
«Спасибо, Нин».
«Держись, Олечка».
В три часа позвонил Виктор.
— Оль, ты где?
— Отдыхаю.
— Где, Оль?
— Какая разница. Ты с мамой всё решил, я не нужна.
— Оль, насос не запускается. Как его?
— У вас там мать с приличными подругами. Пусть разберутся.
— Оль, мать не знает.
— А я откуда знаю. Отец твой покойный ставил.
— Ты меня подставляешь.
— Я? — тихо переспросила Ольга. — Правда?
Пауза.
— И ещё, — сказала она. — Ключ от котельной у меня. И от сарая с дровами тоже.
— Как у тебя? Почему?
— Всегда с собой беру. На случай, если кто залезет.
— Оль, там холодно! Людка говорит, девочки мёрзнут!
Ольга посмотрела на Боню, свернувшуюся на пушистом коврике.
— Вить, а ты о чём думал, когда мать благословлял ехать? Ты же знал, что я всё готовлю, всё вожу, всё закрываю. Думал, на даче само всё сделается?
— Я думал, ты хотя бы еду оставишь.
— Еду? Вить. Я сама всё покупала. На свою зарплату. Оливки по пятьсот восемьдесят — мои. Индейку — мою. Сёмгу — мою. С какой стати мне кормить маминых приличных подруг?
— Ну по-человечески же.
— По-человечески? Это ты мне сейчас — про «по-человечески»?
Молчание.
— Ладно, — буркнул Виктор. — Съезжу в «Пятёрочку». А с насосом что?
— Не знаю. Есть приличные подруги — пусть подскажут. Они же не простушки.
***
Через час — Людмила Петровна. Ольга сняла. Интересно было послушать.
— Ольга Константиновна, — начала свекровь. Уже «Ольга Константиновна» — знак высшей ярости. По обычным дням — «Оленька», «деточка». — Вы что себе позволяете?
— Здравствуйте, Людмила Петровна.
— Вы уехали. Оставили ключи. Воду перекрыли. Продукты увезли. Собаку увезли. Это, по-вашему, порядочность?
— Это называется — делать то, о чём просили.
— Я вас не просила меня позорить! Светлана Игоревна — заслуженный работник культуры! А Наталья Сергеевна — супруга директора! И я перед ними в грязь лицом!
— А вы Светлане Игоревне сообщили, что вам для начала нужно было простушку выгнать?
Людмила Петровна задохнулась.
— Это не ваше дело!
— Вот и хорошо, — сказала Ольга. — Дача есть, отдыхайте. А я в своём отеле полежу.
— Вы наглая! Наглая! Виктор — дурак, что вас выбрал! Я ему двадцать шесть лет говорю!
— Двадцать шесть? Значит, с самой свадьбы. Я догадывалась. Теперь хоть вслух.
Людмила Петровна заплакала. Плач демонстративный, с паузами.
— Вы должны приехать! Вы жена моего сына!
— До сегодняшнего утра — жена. А с утра — простушка. Простушки ничего не должны.
Ольга нажала отбой.
***
Через полчаса — Нина Ивановна:
«Оля, подруги уезжают. Такси вызвали. Скандал на весь посёлок».
«Что кричат?»
«Одна: "Люда, ты в элитный посёлок позвала, а у тебя туалет не работает и печка холодная!" Вторая: "Я не замерзать сюда ехала!" Витька бегает. Людка сидит на крыльце одна. Не плачет. Просто сидит».
Ольга прочитала и отложила телефон. Почему-то последняя строчка — «просто сидит» — зацепила сильнее, чем все крики.
***
Около девяти вечера экран снова загорелся. Людмила Петровна. Ольга не хотела брать, но взяла. Голос был другой. Не злой, не командный. Тусклый.
— Ольга... Вы не спите?
— Нет.
— Я хотела... — свекровь замолчала. В трубке было слышно, как потрескивает что-то — наверное, стул, на котором она раскачивалась. — Я перед вами виновата, Ольга. Не сейчас. Давно.
Ольга молчала. Ждала.
— Светлана Игоревна — она двадцать лет мне рассказывала про свою дачу. Под Серпуховом, участок, баня, газон. А я кивала, улыбалась. У меня-то ничего не было. Однокомнатная квартира в Туле. Муж покойный — слесарь, я — бухгалтер в жилконторе. Ничего, Ольга. Понимаете?
— Понимаю.
— А когда Витя с вами эту дачу купил — на деньги вашей матери, да, я знаю, чьи это деньги — я впервые подумала: вот. Теперь и у меня есть что показать. Не у сына, не у вас — у меня. Дура, конечно. Но я двадцать лет ждала, когда смогу их сюда позвать. Сказать: вот мой дом, вот мой участок, вот мои яблони.
— Это мои яблони, Людмила Петровна, — тихо сказала Ольга.
— Знаю, — ответила свекровь. — Теперь знаю.
Пауза. Долгая.
— Я вас простушкой назвала не потому, что вы простушка. А потому что если бы вы тут были — они бы сразу поняли, что дача ваша. По тому, как вы ходите, как знаете каждый угол, как цветы называете. А без вас — можно было сделать вид.
— И как, получилось?
— Видели чем кончилось, — голос Людмилы Петровны дрогнул. — Светка мне в лицо сказала... неважно, что сказала. Двадцать лет дружбы. Я для неё была — ну, вроде мебели. Пока повод не нашёлся выбросить.
Ольга слушала и не знала, что чувствует. Не жалость. Не злорадство. Что-то третье, чему и названия-то нет. Когда видишь, как человек, который тебя обижал, сам давно обижен — и всё, что он делал, было попыткой эту обиду прикрыть.
— Спокойной ночи, Людмила Петровна, — сказала Ольга.
— Спокойной ночи.
Ольга положила трубку и долго смотрела в потолок.
Ничего не изменилось. Двадцать шесть лет не отменились. Щербатая чашка на кухне в Туле, пока Виктор пил из новой в зале, — не забылась. Слово «простушка» — не стёрлось. Но в голове что-то сдвинулось. Не простила. Просто увидела.
***
В половине восьмого позвонил Виктор.
— Оль, подруги уехали. Со скандалом.
— Знаю.
— Мама плачет. Говорит, её опозорили.
— Она мне звонила, Вить. Час назад.
— И что сказала?
— Это между нами.
Пауза. Виктор не ожидал.
— Оль, вернись. Пожалуйста.
— Нет.
— Тебе что, трудно?
— Мне не трудно. Мне не нужно.
— Оль, я понимаю, что виноват.
— Вить, ты каждый раз это говоришь. А потом «но мама».
— Нет, Оль. Подожди. Послушай.
Что-то в его голосе было другое. Не привычное мямление, не заискивание. Он говорил медленно, как будто каждое слово доставал из себя по одному.
— Я тебе расскажу одну вещь. Мне шестнадцать было. Отец за тебя заступился — ну, тогда ещё не за тебя, а за Таньку, первую невесту мою. Мать на неё наехала, а батя сказал: «Люда, хватит, девка нормальная, отстань». Знаешь, что было?
— Нет.
— Мать ему полгода слова не говорила. Он спал в гараже. Зимой. С обогревателем. Ходил на работу оттуда. Я каждое утро видел, как он выходит из гаража, продрогший, и идёт на завод. А мать завтрак готовила на двоих — мне и себе. Через полгода он пришёл и извинился. При мне.
— И ты решил, что никогда так не будешь.
— Я решил, что никогда ей не возражу. Да. Мне было шестнадцать, Оль. Я смотрел, как отец, здоровый мужик, стоит перед ней и просит прощения за то, что сказал правду. Я знаю, что это не оправдание. Но ты спрашивала, почему я молчу. Вот почему.
Ольга сидела на кровати, прижав телефон к уху. За окном отеля было тихо. Боня лежала у ног и не шевелилась.
— Ты двадцать шесть лет молчал, Вить. И меня заставлял молчать.
— Знаю.
— И когда утром передал про простушку — ты знал, что это неправда. И всё равно передал.
— Знал.
— Тогда зачем?
— Потому что если бы я сказал матери «нет» — она бы отрезала. Как отца. И я бы остался без неё. А я не могу без неё, Оль. Мне пятьдесят два, и я не могу. Вот такой я мужик.
Ольга молчала. Ей хотелось сказать: «Ты не мужик, ты трус». Но не сказала. Потому что он и так это знал. И то, что он сейчас произнёс это вслух — впервые за двадцать шесть лет — было, может быть, единственное честное, что она от него слышала.
— Ладно, — сказала она наконец. — Как ночевать будете?
— К соседу Коле пойду, у них генератор. Обогреватель возьму.
— Разумно. Спокойной ночи.
***
Вечером Ольга заварила травяной сбор. Поужинала. Включила «Москва слезам не верит» на Кинопоиске. Досмотрела до середины. Выключила. Легла.
***
В половине четвёртого утра зазвонил телефон. Боня подняла уши.
— Оль! Трубы! Полопались! Дом заливает!
— Какие трубы?
— Все! Я к Коле сходил, он мне насос показал, я воду пустил. Через полчаса — слышу, лупит. Побежал — из стены в коридоре бьёт. На кухне выше щиколотки. Ковёр плавает.
Ольга села в кровати. Включила лампу.
— Вить. Общий вентиль у гаража, под бетонной плитой. Ключ под ней. Крутишь против часовой. Задвижка в подвале, красная ручка. Перекроешь — воды не будет.
— Ты не приедешь?
— Нет.
— Оль! У нас потоп!
— Знаю.
— Мы одна семья!
— Когда ты утром велел мне освободить дачу — ты в какой семье был? В моей или в маминой?
— Это наша дача!
— А когда мама с гостями приезжала — чья она была? Мамина. А когда потоп — сразу наша. Удобно, Вить.
— Оль, я тебя умоляю!
— Вить. Я тебе объяснила, где вентиль. Дальше — сам.
Она перевела телефон в беззвучный.
***
Утром она набрала Ирину — риелтора из соседнего подъезда.
— Ир, мне долю в даче выставить надо. Мою половину.
— Оль, долю тяжело продавать. Муж знает?
— Нет.
Ирина помолчала.
— Оль, а ты точно хочешь? Ты же мне сама рассказывала, как мама твоя там деревья сажала. Яблони эти, которые третий год плодоносят.
Ольга закрыла глаза. Яблони. Четыре штуки, у забора. Мать выбирала саженцы на рынке в Кашире, спорила с продавцом, который всучивал ей «зимний синап», а она хотела только антоновку. «Антоновка — это запах, Оль. Когда осенью приедешь — весь дом пахнет». Мать не дожила до первого урожая. Ольга собирала антоновку одна, в сентябре двадцать первого, и весь дом действительно пах — так, что она села на крыльце и ревела, пока Боня не ткнулась ей носом в колено.
Продать долю — значит чужой мужик будет ходить мимо этих яблонь. Может, спилит — они мешают, если он захочет ставить гараж. Веранда, где Лика делала уроки. Грядки, которые мать перекапывала последнее лето.
— Ир, я думаю, — сказала Ольга. — У тебя покупатель есть?
— Есть мужичок, смотрел долю возле вашего посёлка. Я его к вам возила, ему понравилось. Четыре миллиона двести. Наличными. Завтра аванс может принести.
Четыре двести. Больше половины стоимости. Хороший вариант.
— А юридически?
— Уведомляешь мужа через нотариуса. Месяц у него на преимущественный выкуп. Не выкупит — продаём третьему лицу на тех же условиях. Сделка через нотариуса обязательно, иначе ничтожна. У тебя соглашение о разделе есть — проблем не будет.
— Дай мне день, Ир.
— Хорошо. Но покупатель долго ждать не станет.
***
В полдень позвонила Лика.
— Мам, ты как?
— Нормально. Массаж сходила, сейчас у бассейна.
— Мам. Я с папой говорила. Он мне всё рассказал. И про бабушку, и про трубы.
— Угу.
— Мам, я один вопрос задам. Только честно.
— Давай.
— Ты разводишься?
Ольга открыла рот и закрыла. Она не знала. Она не думала об этом в таких словах. Она думала: продать долю. Она думала: забрать свои деньги. Она думала: не прогнуться. Но слово «развод» — это было другое. Это была Лика на свадьбе через три месяца, и вопрос, кто поведёт её к алтарю. Это были двадцать шесть лет, в которых было не только плохое — были отпуска в Анапе, был Витькин смех, когда Боня первый раз прыгнула в озеро и не хотела вылезать, были вечера, когда они сидели на веранде и молчали, и молчание было хорошим.
— Не знаю, Лик, — сказала Ольга. — Честно — не знаю.
— Мам, — голос Лики стал тихим. — Ты мне потом скажи. Ладно? Когда решишь.
— Скажу.
Ольга положила трубку и долго смотрела на воду в бассейне. Боня лежала рядом на шезлонге, положив морду на лапы.
Вопрос Лики застрял. Не вопрос даже — то, что за ним стояло. Что у каждого решения есть последствия, которые нельзя просчитать заранее. Что долю продать — можно. А вычесть из жизни двадцать шесть лет — нельзя.
***
Вечером она позвонила Ирине.
— Ир, оформляй. Четыре двести. Завтра подпишу аванс.
— Уверена?
— Да.
— Лады.
Ольга положила телефон. Посмотрела на Боню. Боня посмотрела на неё.
Решение далось не легко. Но оно далось.
***
Наутро Ольга спустилась на завтрак. В ресторане отеля было тихо, почти пусто — майские каникулы, большинство гостей ещё спали. За угловым столиком у окна сидела пожилая женщина. Одна. Перед ней — чашка чая и нетронутая тарелка с сырниками. Женщина смотрела в окно, на мокрый газон и берёзы за забором. Ей было, наверное, за семьдесят. Хорошее пальто, аккуратная причёска. Руки сложены на коленях — так складывают, когда не ждут, что кто-то сядет напротив.
Ольга поймала себя на том, что разглядывает её. Есть ли у этой женщины невестка? Сын? Звонит ли ей кто-нибудь? Или она тоже когда-то сказала не то слово — и теперь сидит одна в ресторане с нетронутыми сырниками?
Боня ткнулась носом ей в ладонь. Ольга опустила руку, погладила собаку по голове и отвернулась к своему столику.
Заказала омлет и кофе. Кормила Боню под столом кусочками сыра. За окном накрапывал дождь, берёзы качались, и майское утро было таким обыкновенным, как будто ничего не случилось.
Телефон лежал в кармане халата. Ольга его не доставала.