"Особая примета". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 22
– У меня, честно говоря, был вид побитой, жалкой собаки, которую только что выгнали из теплой конуры, – с горечью признался капитан Левада, обращаясь к старшему лейтенанту Петровскому. Он подробно, ничего не утаивая, рассказал коллеге, как бесславно, позорно и глупо завершилась столь хитроумно задуманная и тщательно подготовленная операция по разоблачению капитана Вениаминова.
– Я готов был провалиться сквозь землю от стыда и сгореть со стыда одновременно, – добавил он, тяжело вздыхая.
– По моему глубокому убеждению, капитан Вениаминов не будет держать на вас зла, – попытался успокоить его Станислав Николаевич. – В конце концов, вы всего лишь добросовестно выполняли свои прямые служебные обязанности. Это не преступление, а, наоборот, похвально.
– Капитан, конечно, говорил мне то же самое, успокаивал. Но вот насколько его слова были искренними, от души? Честно говоря, не знаю. Ничего другого, разумеется, он и не мог сказать в такой ситуации – воспитание, такт, субординация. Но неприятный, горький осадок у него, наверное, все же остался. Такое не забывается.
– Скорее всего, он никому и никогда об этом инциденте не расскажет, даже самым близким друзьям, – сказал Петровский. – Зачем ему лишняя огласка?
– Ах, на этот счет я абсолютно спокоен, не сомневаюсь! – махнул рукой Левада. – Но люди, знаете ли, бывают очень мстительными и злопамятными. Найдутся и такие, что целыми годами ждут удобного случая, чтобы отомстить за действительную или даже им только мнимую обиду, нанесенную когда-то. А я ведь не знаю, к какому типу относится капитан Вениаминов – злопамятный он или, наоборот, отходчивый, как утренний туман. Не подложит ли он мне, скажем, свинью при первом же удобном случае? А это, поверьте, нетрудно. В Главке, как вы знаете, ему часто поручают курировать дела по нашему району, он имеет доступ к любой информации.
– Нет, по моим прикидкам, капитан Вениаминов не способен на такое свинство, на мелкую месть, – уверенно, с расстановкой произнес Станислав Николаевич, стараясь успокоить разволновавшегося коллегу. – Он должен по достоинству оценить тот факт, что о наших подозрениях никто, кроме нас двоих, не знал. Даже начальник РОВД не был в курсе, что мы следим за его коллегой из области.
– Вениаминов, между прочим, признался мне, что если бы у него на лбу был шрам, как у того бандита, ему было бы нелегко доказать свое алиби, потому что все прочие внешние данные, увы, свидетельствуют против него – рост, телосложение, цвет волос, возраст. Так что в чем-то наши подозрения были небезосновательны. Впрочем, не только нам с вами капитан показался подозрительным. Даже его лучший друг, наш капитан Жаров, признался ему по секрету, что и сам бы мог заподозрить Вениаминова, если бы не знал точно, что у того шрамы имеются только на подбородке и возле уха, а на лбу – чисто.
– У меня, знаете, камень с души свалился, когда я окончательно убедился, что на лбу у капитана Вениаминова нет и следа никаких шрамов, – признался Петровский, потирая лоб.
– У меня, надо сказать, тоже, – с облегчением отозвался Левада. – Словно с плеч сняли тяжелую гирю.
***
Главное районное шоссе к тому времени было уже полностью очищено от снега, транспорт мог двигаться по нему без каких-либо задержек и помех. Эта магистраль была предметом особых забот дорожных служб – ежедневно с самого утра здесь работали мощные снегоуборочные машины, сдвигая снежные валы за пределы асфальта.
Однако, когда старший лейтенант Петровский, возвращаясь домой, свернул с расчищенного шоссе на узкую проселочную дорогу, ведущую в сторону Зимогорья, ему пришлось резко сбавить скорость и собраться с силами. Здесь, в стороне от большой дороги, никто не чистил и не посыпал – можно было проехать только по накатанным, обледенелым колеям, оставленным редкими прошедшими машинами, рискуя съехать в кювет.
Старший участковый двигался с предельной осторожностью, не превышая скорости в двадцать километров в час, а то и меньше. В довершение ко всем неприятностям уже начало смеркаться, и дорогу ему указывал лишь тусклый, рассеянный свет фар, отражавшийся от белого, искрящегося снега. Здесь, в глубине леса, царила полная, почти первозданная тишина, не слышно было того пронизывающего, злого ветра, который еще недавно хлестал в лицо, пока он ехал по открытому шоссе.
Неожиданно в свете фар перед Петровским мелькнула тонкая, черная полоса, резко пересекавшая белую, слепящую поверхность дороги от одного обочины до другого. Рефлексы сработали мгновенно: он резко, до отказа, затормозил, вцепившись в руль. Машину на обледенелых колеях занесло, задние колеса пошло юзом, и лейтенант с огромным трудом, чудом удержал тачку, чтобы та не свалилась в кювет. Он остановился, тяжело дыша, и с удивлением, смешанным с тревогой, уставился на возникшее перед ним препятствие.
Через всю дорогу, от дерева к дереву, на высоте примерно метра от земли была туго натянута толстая, блестящая стальная проволока, которую в сумерках можно было заметить только в последний момент. Если бы он ехал с чуть большей скоростью – хотя бы тридцать километров в час, удар был бы тяжелым: лобовое стекло треснуло, а ещё наверняка машину бы швырнуло в сторону, и для водителя всё закончилось тяжёлой травмой.
– Что за дурацкие, хулиганские шутки? – буркнул в сердцах Петровский, глуша мотор. – Кому это понадобилось посреди леса?
Он медленно, с осторожностью, подъехал вплотную к проволоке, чтобы осмотреть ее. В тот самый момент, когда он, поставив машину на ручник, вылезал из салона, правая сторона дороги, из-за толстого ствола сосны, осветилась яркой, ослепительной огненной вспышкой, и одновременно с этим грянул резкий, сухой выстрел, разорвавший лесную тишину. Вслед за первым выстрелом – почти мгновенно – второй и третий.
Старший лейтенант коротко охнул и, неестественно подогнув ноги, мешком, безвольно свалился в глубокий, заснеженный придорожный кювет, прямо в сугроб. Оттуда послышался слабый, приглушенный стон умирающего человека, затем – жалобный всхлип, и после этого наступила полная, зловещая тишина, лишь где-то вдалеке потрескивал мороз.
Однако если бы кто-нибудь в эту минуту заглянул в кювет, он бы увидел совсем иную картину: «умирающий» – старший лейтенант Петровский – быстро, но бесшумно полз по дну глубокого рва, засыпанного рыхлым снегом, и, расстегивая на ходу короткий овчинный полушубок, лихорадочно нащупывал рукой знакомую рукоятку служебного пистолета. Он отполз от машины метров на семь в сторону, под прикрытие кустов – снял оружие с предохранителя, загнал патрон в патронник и замер, прислушиваясь. Он ждал, когда нападавший, его преследователь, решив, что цель достигнута, подойдет поближе, чтобы проверить, попал ли он в жертву, убив наповал, и, если потребуется – добить. Решающая минута приближалась.
Но бандит, к разочарованию Петровского, не появлялся. Секунды тянулись бесконечно долго, напряжение росло с каждой минутой. Внезапно тишину ночного леса разорвал резкий, нарастающий рокот мотоциклетного мотора, запущенного где-то совсем неподалеку, буквально в сотне метров. Старший лейтенант затаил дыхание и притаился в своей засаде, не шевелясь. Он вылез из кювета, осторожно перевалившись через бровку, лишь тогда, когда шум мотора начал постепенно удаляться в сторону шоссе и наконец совсем затих в отдалении, поглощенный лесом.
Участковый поднялся, отряхнул прилипший снег с полушубка и шапки, спрятал пистолет обратно в карман, чтобы иметь его под рукой наготове, подошел к машине, сел за руль, попытался завести. Двигатель закашлял, чихнул несколько раз и заглох. Со второй попытки тоже неудача. После третьей настойчивой попытки мотор наконец заработал, заурчал ровно. Убедившись, что техника функционирует нормально и не глохнет, Петровский на всякий случай выключил его – незачем светить фарами и привлекать внимание.
Затем старший участковый подошел к дереву, на котором была укреплена злополучная проволока, и, нащупав конец, начал откручивать стальную нить от шлямбура, вбитого в ствол. Сматывая проволоку в тугую бухту, он приблизился к сосне на противоположной стороне дороги. Здесь он отвязал другой конец проволоки, аккуратно свернул ее и сунул в глубокий карман полушубка – вещдок, который может пригодиться. После этого принялся досконально изучать следы на снегу. Отчетливые отпечатки грубых армейских берцев уходили в глубь леса, и в сгущавшейся темноте различать их становилось с каждой минутой все труднее и труднее.
Петровский вернулся на дорогу. Внимательно, наморщив лоб, огляделся по сторонам, стараясь получше, до мельчайших примет, запомнить это гиблое место. Потом отломил толстую сухую ветку с ближайшего куста и воткнул ее вертикально в снег на дне придорожного кювета – там, где совсем недавно лежал, изображая тяжело раненого.
– Однако же ловкий, чертовски опытный гад! – бормотал он себе под нос, вытирая пот со лба. – Не попался на удочку, не подошел добивать. А жаль, очень жаль. Мог бы быть уже в наручниках. Видать, такого сорта штучки и ловушки ему хорошо знакомы, не первый день замужем. Нюх, как у волка.
Приехав домой в Зимогорье, старший лейтенант, снимая в сенях мокрый полушубок, с удивлением и тревогой заметил темное, расплывшееся пятно на левом рукаве кителя. Он быстро снял одежду и увидел, что рубашка тоже пропиталась кровью – пятно было небольшим, но свежим. Там, на дороге, от волнения, от резкого выброса адреналина, он даже не почувствовал, не заметил, что одна из бандитских пуль, пробив насквозь толстый овчинный полушубок и рукав кителя, задела мышцу над локтем – чиркнула по касательной. Рана, к счастью, оказалась поверхностной, небольшой – словно по руке полоснули острым лезвием бритвы. Достаточно было промыть ее водой с мылом, хорошенько смазать йодом и забинтовать чистым бинтом, чтобы остановить кровь.
Дома он не стал рассказывать о своем опасном, почти смертельном приключении ни жене, ни старшим детям, справедливо опасаясь, что супруга, женщина впечатлительная и нервная, поднимет шум и крик на всю деревню. Сказал небрежно, что поранил руку о торчащий ржавый гвоздь в заборе, когда ставил машину во дворе после поездки, задел локтем.
Жена, поворчав для порядка о его врожденной неловкости, не преминула упрекнуть его за невнимательность. Петровский быстро переоделся в чистую, сухую рубашку и, сославшись на неотложные дела, отправился в сельский магазин. Правда, тот был давным-давно закрыт, однако с местным старшим участковым приходилось считаться, и продавец, зная Станислава Николаевича много лет, ни слова не говоря, без лишних вопросов отомкнул два массивных висячих замка и снял тяжелую металлическую задвижку.
Старлей купил какую-то мелкую безделицу – упаковку цветных карандашей для детей, упаковку спичек, бутыль подсолнечного масла и два килограмма сахара, чтобы хоть как-то оправдать свой поздний, необычный визит. Уже прощаясь с заспанным продавцом, он как бы между прочим, небрежно, спросил, оглядывая витрины:
– А гипс, случаем, у вас в продаже есть? Строительный.
– Есть еще немного, в подсобке, килограмма три-четыре осталось, – ответил продавец, зевая. – Давно лежит, никто не берет.
– Прекрасно. Мне надо бы в доме печь подлатать, кое-где штукатурка отвалилась. Сколько у вас его?
– Килограмма три, я же сказал.
– Тогда я, пожалуй, возьму все, что есть, – решительно сказал Петровский. – Заверните.
– Зачем вам столько? Для маленького ремонта печки это многовато, вы же знаете, гипс надо замешивать пополам с глиной, иначе треснет. Все равно излишек пропадет.
– В хозяйстве гипс всегда пригодится, не пропадет, – твердо, с нажимом сказал Станислав Николаевич. – Возьмешь мало, не хватит, а когда нужный момент придет – уже не купишь. Пусть лучше лежит в сухом месте, в кладовке, есть не просит, места много не займет. И стоит, кстати, копейки.
– Это, конечно, верно, ваша правда, – согласился продавец и, достав с верхней полки и протерев тряпкой, положил замусоленный мешок с белым порошком на весы. – А здесь, я ошибся, больше, целых пять с половиной килограммов.
– Пусть, не мелочитесь, все равно возьму, – отрезал Петровский.
На следующее утро старший участковый поднялся затемно, еще до рассвета, пока домашние спали, и сразу же, не теряя ни минуты, занялся упаковкой объемистого, видавшего виды вещевого мешка. На самое дно он положил пакет с гипсом, а сверху на него – три запечатанные бутылки с чистой водой и вместительную, блестящую алюминиевую миску, которую вымыл накануне.
– Ты это что, с ума сошел? На прогулку за город собрался в такую рань? – с недоумением спросила жена, войдя в комнату. – Захватил бы уж лучше с собой термос с горячим чаем или кофе, бутербродов. Зачем тебе какой-то гипс и эта миска?
– Хочу, понимаешь, поставить один очень важный научный опыт на свежем воздухе, – загадочно, не вдаваясь в подробности, отрезал старший лейтенант.
Когда Петровский на машине въехал в лес, где на него вчера напали, уже совсем рассвело. День стоял пасмурный, серый, но, к счастью, без осадков. Начиналась оттепель: термометр, наверное, показывал градуса два выше нуля. Дул теплый, влажный южный ветер, и с крыш активно капало.