Рассказ.Глава 3.
Осколок стекла под сосной оказался острее, чем Нинка думала. Она резала верёвку, прижав его к дереву, и полоска конопляной пеньки поддалась — не сразу, с противным скрипом, но волокно за волокном лопались. Пальцы в кровь, ногти сломаны, но Нинка не чувствовала боли.
Она дышала часто-часто, боясь, что Пантелей заметит.
— Шевелись там, — крикнул он, туша цигарку о мокрый ствол. — Долго вы?
— Сейчас, дяденька, — отозвалась Машка тоненько, и Нинка почувствовала, как та дрожит.
Последняя жилка лопнула. Руки — свободны.
Нинка сунула стекло за пазуху, сделала вид, что всё ещё связана, и ждала. Пантелей подошёл, отстегнул Машку от дерева, наклонился к Нинке — и тут она ударила. Не стеклом — кулаком, в переносицу, изо всех сил. Кровь брызнула, Пантелей взвыл, завалился на мох, закрывая лицо руками.
— Беги! — заорала Нинка и рванула в чащу.
Машка побежала. В другую сторону. Инстинкт — кто куда, подальше от этого места. Лес принял их обеих, как вода принимает два камня — с разным плеском.
Нинка продиралась сквозь кусты, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, рвали платье, босые ноги натыкались на корни. Дождь мешал — лил в глаза, стекал за ворот, делал землю скользкой. Она упала, вскочила, побежала снова. Сердце колотилось где-то в горле. Позади слышались крики — Архип ругался матом, Пантелей выл, Лукьян, кажется, заряжал ружьё.
Но бежать в лесу, когда тебя преследуют мужчины, знающие эти тропы, — почти невозможно.
Нинка выскочила к ручью, тому самому, что переходили вчера, споткнулась о склизкий камень, упала на четвереньки. И тут же чья-то рука — тяжёлая, железная — схватила её за шиворот, подняла в воздух, как котёнка.
— Ага, — выдохнул Архип ей в ухо. — Попалась, стерва.
Нинка забилась, заколотила его кулаками по груди, по лицу — куда попадёт. Он только крякнул, ловко скрутил ей руки за спину, намотал новую верёвку — покрепче, потолще, чтоб не развязала.
— Пусти! — закричала Нинка, и голос её сорвался на визг. — Пусти, дурак! Отпусти меня, слышишь?
Он засмеялся. Густо, раскатисто, как гром в бочку. Не обиделся, даже ухом не повёл на «дурака».
— Строптивая какая, — сказал он, разглядывая её. — Как кобылка. Необъезженная.
И не дожидаясь ответа, перекинул её через плечо — мешком, вниз головой.
Нинка ударилась животом о твёрдое плечо, кровь прилила к голове, в глазах потемнело. Но она не сдалась — заколотила кулаками по его спине, по пояснице, забила ногами.
— Отпусти, гад! — орала она, захлёбываясь дождём и слезами. — Убью, падла! Отпусти, кому сказала!
Архип шёл ровно, не сбиваясь, будто нёс куль с мукой.
Каждый удар он встречал новым смешком.
— Бей, бей, — говорил он. — Веселее идти. Только береги силы, кобылка. Ещё пригодятся.
Нинка плюнула — прямо ему на спину, в грязный армяк. Он даже не обернулся.
Обратный путь до землянки показался вечностью.
Нинка болталась вниз головой, то теряя сознание, то приходя в себя. Когда Архип наконец спустился по ступенькам и бросил её на нары, она упала лицом в гнилые доски, заскрипела зубами от бессилия.
— Где вторая? — спросил Пантелей, зажимая нос окровавленной тряпкой.
У него уже заплывали оба глаза, и голос звучал гнусаво.
— Ушла, — коротко ответил Архип. — Не догнали. Да и чёрт с ней.
Одна есть, и ладно.
— А если она людей приведёт? — забеспокоился Лукьян.
— Не приведёт, — отмахнулся Архип. — Заплутает, сгинет. Лес большой. Или утонет в болоте.
Он сел на лавку, снял мокрый картуз, выжал его над ведром. Посмотрел на Нинку — та лежала не двигаясь, только плечи ходили ходуном.
— Эй, кобылка, — позвал он. — Ты жива?
— Отвяжись, — прохрипела Нинка в доски.
— А вот не отвяжусь, — Архип вдруг усмехнулся, подошёл, взял её за подбородок, повернул к себе.
И сказал то, от чего внутри всё оборвалось: — Я ведь сначала думал — пристукнуть вас обеих и делу конец. А теперь передумал. Ты мне, кобылка, самому нужна. Такая — с норовом, с огнём.
Никуда я тебя не отпущу.
Поняла?
Нинка молчала, глядя в его рыбьи глаза. В них не было злобы — была странная, больная нежность. И от этого становилось ещё страшнее.
Вечером они ели похлёбку — жидкую, с лебедой и картофельными очистками. Нинку отвязали от нар, но руки оставили скрученными спереди, чтоб могла есть ложкой. Архип сидел рядом, налил ей в кружку жижи, сунул кусок хлеба.
— Ешь, — сказал. — Силы нужны. Завтра пойдём дальше, на новое место.
— Куда? — спросила Нинка. Хлеб застревал в горле, но она жевала — потому что, если есть, легче не думать.
— А туда, где нас не найдут, — ответил Архип и положил свою ладонь ей на колено.
— Ты теперь моя. Привыкай.
Ночь пришла быстрая, без сумерек — просто тьма упала на землю, как тяжёлый мешок. Пантелей и Лукьян улеглись кто куда — на полу, на лавке, укрылись рваньём и сразу захрапели. А Архип лёг на нары рядом с Нинкой.
— Повернись, — сказал он.
Нинка не повернулась. Лежала на спине, глядя в потолок, где трещины в глине складывались в чьё-то лицо — не то матери, не то Машки. Архип сам притянул её к себе, обхватил поперёк туловища — крепко, как медведь, и уткнулся носом в её кудри. Вдохнул.
— Пахнешь ты, — сказал он, — корой и мокрой травой. И ещё страхом. Хороший запах.
Нинка замерла. Он обнимал её так, словно она была его — уже навсегда.
Не трогал больше, не лапал — просто держал, прижимал к груди, и его дыхание грело затылок. Другие мужики храпели внизу, не слыша ничего.
— Отпусти, — прошептала Нинка в темноту. — Пожалуйста.
Но Архип, уже засыпая, сжал её сильнее. Теперь он не отпустит. Не из жестокости даже — из какой-то своей, тёмной, лесной жадности. Нашёл вещь — и положил в карман.
А где-то там, в чёрном лесу, плакала и брела наугад Машка. Босая, в разорванном платье, без хлеба и воды. И неизвестно было — то ли выйдет она к людям, то ли сгинет в болотной трясине, то ли набредут на неё другие звери — двуногие или четвероногие.
Нинка лежала, чувствуя, как с каждым вздохом Архипа рушится что-то внутри. И клялась — если выживет, если вырвется, — она вернётся. С отцом. С мужиками из Лихова. С ружьями и вилами. И придёт час расплаты.
Но это было потом. А сейчас — темнота, дождь, храп, и чужие руки, которые не отпускают.
*****
Утром, едва рассвело, Архип поднял всех.
Пантелей ворчал, потирая распухший нос, Лукьян молча свернул цигарку и вышел на разведку. Землянку решили бросить — место уже не надёжное. Машка ушла, и кто знает, вывела ли её лесная чаща к людям или скрутило болото. А если вывела — за ней могут прийти.
— Собирайтесь, — сказал Архип коротко. И на Нинку даже не взглянул.
Шли весь день.
Не той тропой, что вела к Лихову — другой, глухой, лесной. Нинка не знала этой стороны. Здесь не пахло полынью и дымом, не слышалось петухов. Только сырая хвоя, замшелые валуны и чёрная вода в низинах. Иногда попадались болотца — Архип переходил их первым, щупал дно длинной палкой, потом кивал остальным.
Нинке связали руки спереди — так легче идти, но всё равно она то и дело спотыкалась. Платье разорвалось до колен, лапти потерялись ещё вчера, ноги превратились в две сплошные ссадины. Она шла молча, стиснув зубы, — не хотела показывать слабость. Но Архип видел. Он всё видел.
Когда она в очередной раз упала на колени, подвернув ногу о корень, он подошёл, наклонился.
— Вставай.
— Сам вставай, — прошипела Нинка, пытаясь подняться. Нога не слушалась — лодыжка распухла, боль резанула до слёз.
Архип вздохнул, как вздыхают над нашкодившим щенком, подхватил её под мышки и поставил на ноги.
Но она тут же осела.
— Не могу, — выдавила она сквозь зубы. — Ногу… что-то с ногой.
Пантелей, который шёл сзади, хмыкнул:
— Брось её, Архип. С такой обузой мы далеко не уйдём.
Архип обернулся.
Не закричал, не замахнулся — просто посмотрел. Тем своим взглядом — холодным, рыбьим, в котором не было ни капли человеческого. Пантелей попятился, поднял ладони:
— Да ладно, ладно… Я ж ничего…
— Она моя, — сказал Архип. И этого хватит.
Он присел, разорвал подол своей рубахи (грязной, прожжённой у костра), туго замотал Нинкину лодыжку.
Потом, не спрашивая, взял её на руки — легко, будто она ничего не весила. Нинка попыталась вырваться, ударила его кулаком в плечо.
— Поставь! Сама пойду!
— Идти ты сейчас не можешь, — спокойно ответил он. — А я тебя не брошу. Лежи смирно.
Она затихла — от бессилия, не от покорности.
Лес покачивался над головой, ветки цепляли за волосы, и Нинка ненавидела себя за то, что её тело предательски расслабляется в этих руках — сильных, привыкших держать тяжесть.
Он нёс её долго, не задыхаясь, перешагивая через поваленные стволы, переходя вброд ледяные ручьи. Вода доходила ему до пояса — Нинка болталась на руках, пытаясь поджать ноги, но он держал крепко.
— Холодно, — прошептала она один раз.
— Терпи, — ответил он. И почему-то прижал её плотнее к груди.
На привале Архип развёл костёр — маленький, почти без дыма, чтобы не привлекать внимания. Достал из мешка краюху хлеба, кусок сала — жёлтого, с прожилками — нарезал тонкими ломтями. Протянул Нинке.
— Ешь.
— Не хочу, — отвернулась она.
— Ешь, сказал.
Он взял хлеб, сунул ей в руку.
Нинка отбросила корку в сторону — нарочно, зло. Пантелей тут же подскочил, подобрал, жадно запихал в рот.
Архип не ударил. Он молча достал второй кусок, сел рядом, взял Нинку за подбородок, повернул к себе.
— Ты ослабнешь, — сказал он, глядя в упор. — А мне нужна живая. Живая и сильная. Поняла? — И вложил хлеб ей в рот, заставив разжать зубы.
Нинка жевала, давясь, и думала только об одном: «Сволочь. Сволочь. Убью». Но ела — потому что тело требовало, а разум понимал: без сил не сбежать.
Дальше шли ещё два дня
. Нинка приноровилась шагать, замотанная нога больше не болела — болело всё остальное. Спина, шея, ступни. Архип шёл впереди, иногда оглядывался, проверял, не отстала ли. Один раз Лукьян толкнул её плечом, подгоняя — Архип увидел, шагнул назад и коротко, без слов, отвесил Лукьяну подзатыльник, да так, что тот кубарем покатился под куст.
— Я сказал: она моя, — повторил Архип.
— Не трогать. Никому.
После этого Нинку обходили стороной, даже не смотрели
. Но это не приносило облегчения — потому что сам Архип был рядом всегда. Спал он теперь с ней под одним плащем.
Другие мужики жались под соседними ёлками, кутались в рваньё, а Архип брал Нинку в охапку, укладывал на подстилку из лапника, прижимал к себе спиной.
— Отпусти, — шептала Нинка в темноту.
— Спи, — отвечал он и клал тяжёлую руку ей на живот.
— Папка мой найдёт, — шипела она, пытаясь отодвинуться. — У него ружьё есть. Он с мужиками придёт. Тебя — на осину.
Архип молчал. Долго. Потом склонялся к её уху, и она чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом махорки.
— Глупая моя, — говорил он тихо-тихо, почти ласково. — Никто тебя не найдёт. Здесь я лесной хозяин.
И ты теперь — моя.
И обнимал крепче, накрывая их обоих краем брезента. Нинка замирала, сжималась в комок, но с каждым разом — страшное дело — привыкала к этому теплу. К этой спине, к этим рукам, которые не били, не насиловали, а просто… держали. Как зверь держит добычу — живую, трепыхающуюся, но уже не чужую.
Она боялась этого привыкания больше, чем Архипа.
На четвёртый день вышли к старому скиту — брошенному, с провалившейся крышей, но ещё крепкими стенами. Внутри пахло мышами и сухими грибами. Архип осмотрелся, кивнул:
— Здесь перезимуем.
— Перезимуем? — переспросила Нинка, и голос её сорвался. — Я не собираюсь здесь зимовать! Отпусти домой, слышишь? Отпусти, гад ползучий!
Она налетела на него, заколотила кулаками в грудь — слабо, как птица о стекло. Архип перехватил её руки, прижал к себе, не давая бить.
— Не отпущу, — сказал он просто. — Привыкай.
И Нинка впервые заплакала — не от боли, не от страха, а оттого, что поняла: он говорит правду. Она чужая в лесу. Её не найдут. А этот страшный, рябой, прокуренный мужик, пахнущий перегаром и потом, теперь её судьба.
Она билась у него в руках, выла, кусала его плечо сквозь рубаху — всё бесполезно. Он гладил её по голове, как бешеную кошку, бормотал:
— Ничего, ничего. Отойдёт. Привыкнешь. Я тебя не обижу, кобылка. Только не брыкайся.
Пантелей и Лукьян стояли в стороне, переглядывались, но молчали. Они давно знали Архипа — если что сказал, то не переспоришь.
К вечеру Нинка затихла. Сидела на пороге скита, смотрела на лес, где между стволов уже загорался месяц. Где-то там, за бесконечными верстами, остались мать, завалинка, семечки, смех. И Машка — жива ли, нет ли?
— Архип, — позвала она, не оборачиваясь.
Он подошёл, сел рядом.
— Что?
— Если я соглашусь… ну, быть с тобой… ты отпустишь когда-нибудь домой?
Он помолчал. Вытащил кисет, свернул цигарку. Прикурил от спички, и огонь на секунду осветил его лицо — рябое, жёсткое, но с чем-то в уголках глаз, похожим на сожаление.
— Кобылка, — сказал он, выпуская дым. — Я тебя никуда не отпущу. Даже если ты согласишься. Потому что без тебя мне опять будет тошно. А я устал так жить.
И это было страшнее любых угроз.
Нинка обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Лес шумел, и в этом шуме ей чудились голоса — мамин, Машкин, председателя Степана Кривого. Все они звали её домой. Но между ними и ею были теперь десятки вёрст чужого леса, болота, и этот человек, который назвал её своей.
Она выживет. Она вырвется. Она вернётся.
Но не сегодня.
*****
Всё пошло прахом в одно утро.
Архип ушёл в деревню — не в Глинки, в другую, дальнюю, Кузьминку, — и вернулся не к вечеру, а к полудню, злой и мокрый от пота. За ним, ещё издалека, тянулся запах палёного и чужой беды.
— Собирайтесь, — бросил он, даже не глядя на Пантелея. — Налетели. Шакалы.
Нинка поняла не сразу. Она сидела на крыльце скита, чинила порванный подол — Архип заставил, дал иголку с ниткой, сказал: «Привыкай хозяйничать». Иголка выпала из рук, когда она услышала крики и лай.
— Что случилось? — спросила она, но ответа не получила.
Пантелей уже хватал мешки, Лукьян закидывал ружьё за плечо. Архип подскочил к Нинке, схватил за руку, дёрнул вверх.
— Вставай. Бежим.
— Куда? — Нинка попыталась вырваться. — Отпусти! Я не пойду с вами!
— Заткнись! — Он замахнулся — не ударил, только воздух рассек. — Слышишь? Собаки идут. И люди с ружьями. Если останешься — посчитают за нашу. Расстреляют вместе с нами. Поняла?
Она поняла.
Не потому, что поверила — потому что вдалеке и правда заливались псы, и голоса были злые, требовательные. «Держи! Окружай! Не уйдут!» — долетало сквозь лесное эхо.
Они побежали.
Не шли — бежали, продираясь сквозь чащу, не разбирая дороги. Архип впереди, за ним Лукьян, потом Нинка, сзади — Пантелей, который то и дело оглядывался и матерился глухо.
Ветки хлестали по лицу, ноги вязли во мху, под ногами хрустели сучья — каждый звук казался выстрелом.
Лай приближался. Где-то справа, за оврагом, залаяло сразу несколько собак — глухо, с подвывом. И тут же грохнул выстрел — короткий, сухой, как удар кнута. Пуля щёлкнула по сосне в трёх шагах от Нинки, сбила кору, брызнуло белое дерево.
— Ложись! — крикнул Лукьян, падая на землю.
Но Архип не лёг. Он ухватил Нинку поперёк тела, прижал к себе, и снова побежал — только быстрее, тяжелее, дыша как загнанный зверь.
Нинка вдруг поняла, что это её шанс.
Пока они бегут, пока стрельба — сзади люди, которые могут её спасти. Она рванулась, изо всех сил, вывернулась из Архиповой хватки, упала на четвереньки и поползла в кусты, в сторону голосов.
— Спасите! — заорала она, но крик утонул в собачьем лае. — Сюда! Они здесь!
Архип настиг её в два прыжка. Схватил за волосы — больно, до слёз, — притянул к себе. Нинка забилась, заколотила пятками по его голеням, зацарапала лицо.
— Пусти! Пусти, меня ! Свои идут!
— Молчи, — прошипел он сквозь зубы.
— Молчи, дрянь.
И, не выпуская её, сжал в охапку — как мешок с мукой, как дитя, прижал к груди и побежал дальше.
Поднырнул под поваленную берёзу, перескочил через ручей, споткнулся, упал на одно колено — но не выпустил.
Крепче прижал её, вскочил и снова побежал. Нинка слышала, как колотится его сердце — через рёбра, через рубаху.
Слышала, как он дышит — рвано, хрипло.
Но бежал. Бежал, пока лай не начал отдаляться, пока выстрелы не стали редкими, а потом и вовсе смолкли.
К вечеру они остановились. У ручья, в густом ельнике, где даже днём царили сумерки. Пантелей и Лукьян упали на мох, не чуя ног. Лукьян вытер лицо, выдохнул:
— Кажись, оторвались.
Архип поставил Нинку на землю — она тут же села, потому что ноги не держали.
Вся тряслась мелкой дрожью, но не плакала.
Только смотрела на Архипа — зло, ненавистно, через мокрые от дыма и слёз ресницы.
Он отошёл к ручью, присел у воды. Нинка заметила, что идёт он тяжело, припадая на одну ногу. И когда сел — увидела: штанина ниже колена тёмная, насквозь мокрая.
Не от воды — от крови.
— Ранен, — сказал Пантелей, подходя. — Архип, ты чего молчал?
— Делать нечего, — буркнул Архип.
Он стянул пояс, закатал штанину. Пуля прошла по касательной — рваная рана от бедра до колена, глубокая, с вывернутыми краями. Кровь текла не переставая.
Лукьян протянул тряпицу.
Архип взял, прижал рану — и зашипел сквозь зубы. Нинка видела, как побелели его костяшки, как сжалась челюсть. Он перевязывал себя сам, молча, без оханья, только иногда выдыхая воздух со свистом. Никто не помогал — потому что он не просил, и никто не смел лезть.
Когда затянул узел, на лбу выступил пот, крупный, как град.
Он вытер его рукавом, глянул на Нинку. Взгляд был тяжёлым — усталым, но не злым.
— Всё из-за тебя, — сказал он тихо. — Дёрнулась — и я тебя придерживал, и пулю поймал.
Сидела бы смирно — может, и не задело бы.
— Так и поделом тебе, — ответила Нинка, и голос её дрогнул. — Чтоб ты сдох здесь, под сосной, как пёс бездомный.
Архип усмехнулся — криво, краешком губ. Покачал головой.
— Не сдохну, кобылка. Я живучий. И тебя, гляди, тоже не брошу, хоть ты и змея.
Он натянул штанину, затянул пояс. Встал — нога подогнулась, но он удержался, опершись о ствол. Сделал шаг, второй. Боль выжигала из него дыхание, но он не показал — только желваки ходили под скулами.
Пантелей вздохнул, отвернулся. Даже он, битый и видавший виды, не мог смотреть на это без жути.
— Архип, мы ж не дойдём так.
— Дойдём, — отрезал тот. — Я сказал — дойдём.
Нинка сидела на мху, глядя на его походку — переваливающуюся, как у раненого волка, который не хочет показывать, что ему больно. И внутри что-то болезненно ёкнуло. Не жалость — нет, не жалость. Уважение? Нет, уважать такого — себя не уважать. Но она вдруг поняла: этот человек не сломается. Его можно застрелить, зарубить, утопить — но он не сдастся. Никогда.
— Идём, — сказал Архип, протягивая ей руку. — Ещё версты три до ночлега.
Нинка не взяла руку. Поднялась сама, отряхнула юбку. Пошла следом, хромая и спотыкаясь, но вперёд — не рядом, не за руку, а сзади, чтоб видеть, как он волочит раненую ногу.
В лесу темнело. Холодный ветер тянул с болота, и запах крови — Архиповой? своей? — бил в нос. Где-то далеко, за много вёрст, остались Lихово, завалинка, семечки, смех. И Машка — жива или нет, неизвестно.
«Только бы выжить, — думала Нинка, переставляя ноги. — Только бы выбраться».
А впереди, поднимаясь и оступаясь, шёл её тюремщик с пулей в ноге. И почему-то именно сейчас, когда он был слаб и ранен, она боялась его больше, чем когда он был здоров и силён. Потому что слабость не убила в нём волю — а это значило, что он не отпустит. Никогда.
Продолжение следует .
Глава 4