Рассказ.Глава 4.
Ночь пришла сырая, беззвёздная.
Ельник стоял чёрной стеной, и даже костёр не могли разжечь — побоялись дыма. Пантелей нашёл старую лежку под выворотнем — корни поваленной сосны нависали, как крыша, образуя нечто вроде шалаша. Туда и забились вчетвером: Пантелей и Лукьян с краю, Архип в глубине, Нинка — рядом с ним, потому что он не отпускал её руку даже в забытьи.
Архип метался.
Рана воспалилась — за ночь нога распухла, почернела, и от тела пошёл жар, такой сильный, что даже на расстоянии Нинка чувствовала этот сухой, больной огонь.
Он бормотал что-то несвязное — то ли молитву, то ли матерную ругань, то ли окликал кого-то по имени, которого Нинка не слышала раньше.
— Фрося... — шептал он, сжимая её пальцы до хруста. — Фрося, не ходи... там волки...
Нинка пыталась выдернуть руку — не получалось.
Пальцы его были как клещи. Она сидела, привалившись спиной к холодной земле, смотрела на него и впервые за все эти дни не чувствовала страха. Только усталость — белую, звенящую, когда уже всё равно: убьют, съедят, сгниешь в этом лесу.
— Фрося, прости, — хрипел Архип. — Прости, дурака...
— Кто это? — спросила Нинка тихо, хотя знала, что он не слышит. Или слышит по-своему.
— Дочка, — выдохнул он, и в этом слове было столько боли, что у Нинки защипало в носу.
— Маленькая... Фроська... Я ж не хотел...
Пантелей, который не спал, приподнял голову, прислушался. Потом глухо сказал:
— Была у него дочь. Давно. В голодный год померла.
Он тогда... того, с катушек слетел.
И пошёл по кривой дорожке.
Нинка молчала. Смотрела на рябое лицо Архипа — сейчас, в темноте, оно казалось не страшным, а измождённым, почти детским. Под глазами — синие круги, губы потрескались, на подбородке запёкшаяся кровь.
— Фроська... золотце... — шептал он, и по щеке его, по грязной, небритой щеке, потекла слеза.
— Не поминай лихом...
Нинка вдруг сделала то, чего не ожидала от себя. Медленно, осторожно, свободной рукой достала из кармана тряпицу — ту самую, которой Архип перевязывал её ногу, — намочила в ручье (пришлось тянуться, не разжимая его хватки), приложила к его лбу.
Архип вздрогнул, открыл мутные глаза. Посмотрел на неё — и не узнал.
— Фроська?
— Спи, — сказала Нинка и сама удивилась, как ровно звучит её голос. — Всё хорошо. Спи.
Он закрыл глаза, вздохнул всей грудью — и впервые за ночь перестал метаться. Только руку не разжал — так и уснул, сжимая её пальцы. Нинка не спала. Сидела, глядя в чёрный потолок из корней, и думала.
«Что я делаю? Он — враг. Он украл меня, держит в лесу, стреляли из-за него. Я должна его ненавидеть.
Должна хотеть, чтобы сдох».
А в голове крутилось другое: «Фрося. Дочка. Умерла. И он пошёл воровать. Может, и не злым родился — стал».
Под утро Архипу стало хуже. Рана загноилась — запахло тухлым, и даже Пантелей, матёрый и ко всему привычный, отвернулся, сплюнул.
— Всё, — сказал он. — Помирает наш атаман.
Лукьян молча снял ружьё с плеча, проверил затвор. Нинка перехватила его взгляд — холодный, прикидывающий.
— Вы что, бросить его хотите? — спросила она.
— А что делать? — огрызнулся Пантелей. — На себе его не потащим. Пристрелить — и ходу.
— Не смейте, — Нинка сама не поняла, откуда взялись эти слова. — Он вас вёл. Он вас от погони унёс.
А теперь вы его — как собаку?
— Ты-то чего за него горой? — удивился Лукьян. — Сама ж хотела, чтоб сдох.
Нинка не ответила.
Наклонилась над Архипом, потрогала лоб — пёк, как печь. Встала, подошла к костру (Лукьян всё же рискнул разжечь маленький огонь), набрала в котелок воды из ручья, бросила туда горсть сушёной клюквы — нашла в мешке. Поставила кипятить.
— Жар сбить надо, — сказала она, не глядя на мужиков. — Если не дураки, помогите.
Пантелей и Лукьян переглянулись.
Но сделали, что сказала — принесли чистых тряпок, поменяли повязку (Нинка сама промыла рану, хотя её тошнило от вида чёрной, с гноем мякоти), дали Архипу напиться.
Он пил жадно, открыв глаза, и смотрел на Нинку — впервые без издёвки, без звериного блеска.
— Не уходи, — прохрипел он, и его рука, такая тяжёлая ещё вчера, теперь лежала слабая, как плеть. — Девочка... не бросай...
— Лежи, — коротко ответила Нинка. — И не помрёшь. Не позволю.
Она сама не знала, зачем это делает.
Может, потому что без него она потеряется в лесу и её найдут только весной. Может, потому что в его слабости она вдруг увидела человека, а не зверя.
А может, потому что в пятнадцать лет даже ненависть не бывает чистой, и сострадание пробивается сквозь самые толстые стены.
К полудню Архипу полегчало. Жар спал, он пришёл в себя, огляделся — и первое, что спросил:
— Где ружьё?
— Здесь, — Пантелей кивнул на угол.
— А девка где?
— Здесь я, — ответила Нинка из-за его спины. — Жив ещё?
Архип попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся — глухо, надрывно.
— Жив, — выдохнул. — Ты, гляжу, меня лечила? — Он заметил свежую повязку, запах клюквенного отвара.
— Зачем?
— Чтоб ты не сдох раньше времени, — жёстко ответила Нинка. — Я тебе сама припомню всё. Своими руками.
— Договорились, — неожиданно легко согласился Архип. И добавил тихо, только для неё:
— Только потом. После того, как выберемся.
Они не выбирались ещё три дня.
Архип не мог идти — нога не гнулась, каждое движение отдавалось красной болью. Сидели в ельнике, питались сухарями и клюквой, пили ручейную воду. Нинка по-хозяйски забрала мешок с припасами, сама распределяла еду — Архипу больше, остальным поровну.
Пантелей ворчал, но слушался — потому что Архип, даже больной, одним взглядом напоминал, кто здесь главный.
На четвёртый день Архип встал. Взял палку, опёрся, шагнул. Потом второй.
— Идём, — сказал он. — Здесь оставаться нельзя. Ищейки могут быть.
Шли медленно, по часу отдыхая через каждые полчаса.
Нинка шла рядом, и когда Архип спотыкался, она подхватывала его под локоть — молча, не глядя в глаза. Он не благодарил — только сжимал зубы и шагал дальше.
А вечером, когда устроили привал у сухой сосны, Архип вдруг сказал:
— Фроське было шесть. Тоже кудрявая, как ты. Только весёлая была, а ты — злая. — Помолчал. — Может, и правильно, что злая.
Злые дольше живут.
Нинка ничего не ответила. Сидела, раскачиваясь, и смотрела на огонь, в котором ей чудились лица. Машка — неужели жива? Мать — наверняка уже не спит ночами.
И отец — тот, который грозился всех конокрадов перевешать, — вывел ли мужиков в лес?
Она верила — вывел. Она ждала — её найдут.
Но пока не находили. И пока нужно было идти — за этим странным, страшным, раненым человеком, который называл её «кобылка» и шептал во сне имя мёртвой дочки.
Ветер переменился, пошёл тёплый, с запахом летнего поля. Где-то совсем близко был выход из леса. Нинка чуяла это нутром.
И Архип чуял — потому что впервые за неделю улыбнулся. Не криво, не насмешливо — а светло, почти по-человечески.
— Скоро придём, — сказал он. — Там, за болотом, хутор. Пустой. Перезимуем.
— А потом? — спросила Нинка.
— А потом, — Архип помолчал. — А потом видно будет.
Она не поверила. Но и спорить не стала.
Лес темнел, и звёзды, наконец, вышли из-за туч, роняя бледный свет на мокрые папоротники. Где-то вдалеке, очень далеко, пробил колокол — наверное, в Глинках или в Кузьминке. Медный звук плыл над лесом, тихий и печальный, как напоминание о том, что есть ещё люди, есть дома, есть жизнь, не тронутая бедой.
Нинка закрыла глаза и загадала желание. Простое, как удар сердца:
«Пусть Машка жива. Пусть мать не плачет. Пусть я вернусь».
Колокол замолк. И в тишине остались только треск костра, дыхание спящего Архипа и шёпот леса — бесконечный, как эта дорога.
*****
К хутору вышли на закате.
Место было глухое, забытое даже птицами — старые, покосившиеся постройки, крыши, провалившиеся внутрь, и высокая, в рост человека, крапива у ворот.
Когда-то здесь жили — может, до раскулачивания, может, до голода. Теперь остались только стены да ветер, который гулял по пустым комнатам, хлопал ставнями, завывал в печных трубах.
Архип остановился у крайней избы — той, что выглядела покрепче, осмотрел брёвна, потрогал дверь.
— Здесь, — сказал он. — Заходите.
Нинка переступила порог.
Внутри пахло плесенью , заброшенностью
. Половицы прогнили, в углах чернела сырость. Но печь стояла целая, и даже стёкла в окнах уцелели — мутные, в разводах, но целые. Пантелей сразу принялся разводить огонь.
Лукьян вышел наружу — проверить, нет ли следов.
Архип сел на лавку, осторожно вытянул раненую ногу.
Нинка стояла у окна, смотрела на лес, который уже темнел, наливался чернильной синью.
— Не убежишь, — сказал Архип, как будто прочитал её мысли. — Отсюда до людей два дня пути. Без хлеба, без компаса. Заблудишься. Сгниешь в болоте.
— А с тобой не сгнию? — спросила Нинка, не оборачиваясь.
— Со мной выживешь, — ответил он просто. И добавил: — Я тебя не обижал. И не буду. Слово даю.
Нинка усмехнулась горько.
— Слово конокрада.
— Конокрада, вора, бандита — называй как хочешь, — устало сказал Архип. — А своего слова я ещё не нарушал. Спроси у Пантелея.
Пантелей, возившийся с печью, кивнул не оборачиваясь:
— Своих он не бросал. Это верно.
Нинка замолчала.
Она уже поняла: здесь, в лесу, правда и ложь перепутались, как сорная трава с полезной. Архип не бил её — это правда.
Он кормил, лечил ногу, защищал от грубостей остальных. Но он же и держал её — как зверька в клетке. И от этого забота становилась пыткой.
Они прожили на хуторе четыре дня.
Архип набирался сил — рана затягивалась, он уже почти не хромал. По ночам по-прежнему спал, обняв Нинку, и она по-прежнему замирала, но уже не вырывалась.
Тело привыкло к теплу, к тяжести его руки на поясе, к дыханию в затылок.
«Привыкаешь, — думала она с ужасом. — Даже к врагу привыкаешь».
Днём Архип почти не трогал её — только следил. Мог подойти, поправить платок, заправить за ухо выбившуюся прядь — и отойти. Без слов.
А Нинка злилась на это не меньше, чем на побои.
На пятый день, когда рассвело, а мужики ещё спали, она решилась. Выскользнула из-под Архиповой руки — он спал крепко, рана вымотала его — и босиком, в одной рубахе, выбежала на улицу.
Туман стоял над землёй, густой, молочный. Хутор утопал в нём, как в реке. Нинка побежала — прочь, в лес, в сырую траву, не разбирая дороги.
Сердце колотилось где-то в горле.
«Только бы не оглядываться, только бы не вернуться».
Она бежала, спотыкаясь о кочки, пока не упала в какой-то канаве, полной холодной воды. Поднялась, отдышалась. Вокруг — никого. Только деревья, туман и тишина.
И тогда она поняла: не знает, куда идти. Лес для неё чужой, ориентиров нет. Туман скрыл солнце. А главное — она ушла без хлеба, без спичек, без ножа.
«Дура, — сказала она себе. — Какая же ты дура».
Она побрела обратно — не потому, что хотела вернуться к Архипу, а потому что другого выхода не было.
И когда вышла к краю хутора, увидела его. Он стоял на пороге, в одной исподней рубахе, босой, с перевязанной ногой, и смотрел на неё. Без злобы. Без насмешки.
— Значит, вернулась? — спросил он тихо.
— Заблудилась, — буркнула Нинка, не глядя в глаза. Не стала врать про то, что передумала.
Архип кивнул, ничего не сказал. Только когда она проходила мимо, поймал её за руку, притянул к себе.
Нинка замерла, ожидая удара или пощёчины. Но он только поцеловал её в макушку — сухими, потрескавшимися губами.
— Не убегай больше, — сказал он. — Всё равно вернёшься.
У тебя нет другого дома.
В этот момент Нинка возненавидела его сильнее, чем когда-либо. Но ещё сильнее она возненавидела себя — за то, что не нашла сил возразить.
А где-то в Лихове, за много вёрст отсюда, Машка выжила. Она выбралась из леса через три дня — голодная, исцарапанная, без голоса.
Её нашли на околице мужики, собиравшиеся на поиски. Машка плакала, билась в истерике, кричала одно: «Нинку забрали! В лесу! Бандиты!»
И началось то, чего Нинка ждала и боялась: погоня по-настоящему.
*****
Тревога пришла на хутор с утренней росой.
Пантелей, который всю ночь просидел на крыльце с ружьём, вдруг зашипел, замахал рукой, и в избу влетел бледный, с глазами по пять копеек.
— Следы, — выдохнул он. — Толпа. Человек пятнадцать. Идут с юга, скоро будут.
Архип поднялся с лавки, где лежал, положив Нинкину голову себе на колено (она спала последние часы без задних ног, вымоталась до белых мух).
Встал — нога ещё болела, но он почти не хромал. Сунул в карман последние сухари, замотал в тряпицу.
— Лукьян, собирайся. Уходим.
— Куда? — спросил тот, позёвывая и заряжая ружьё. — Дальше-то болота.
— А через болото, — жёстко ответил Архип. — Там, за трясиной, старая гать. Мой отец прокладывал. Пантелей знает.
Нинка уже не спала. Сидела на полу, поджав ноги, смотрела на суету. Её не трясло — она уже научилась не бояться неожиданностей. Только спросила буднично:
— За мной пришли?
— За нами пришли, — поправил Архип, не глядя. — Вставай. Обувайся.
Она обулась в чуни, которые Лукьян сплёл из лыка — грубые, но тёплые. Накинула на плечи мешок, где лежала засохшая горбушка да лук. Архип подхватил котомку, ружьё перекинул через плечо, протянул Нинке руку:
— За мной. Не отставай.
Она не взяла руку. Просто пошла рядом — как шла уже много дней, нога в ногу, хоть и ненавидела себя за это.
Вышли задами, через крапиву, прямо в болотистую низину. Пантелей вёл, Лукьян замыкал.
Архип шёл рядом с Нинкой, придерживая её за локоть там, где мох проваливался под ногами.
Раз — и по колено в чёрной жиже.
— Не бойся, — сказал он, когда она охнула. — Трясина тут неглубокая. Дно твёрдое.
— Я не боюсь, — ответила она. И правда — не боялась. Ни болота, ни погони, ни этого человека. Было уже всё равно.
Через час они вышли на гать — старую дорогу из брёвен, кое-где прогнивших, но ещё державших тяжесть. Запахло сосной и сухим мхом. Архип всё чаще оглядывался назад, туда, где за деревьями, возможно, уже шли мужики с ружьями — её отец, мужики из Лихова, может, сам председатель.
— Догонят? — спросил Лукьян, переводя дух.
— Не догонят, — ответил Архип. — Грязь по пояс, а мы уже на гати. Пока они болото обойдут, мы на том берегу будем.
И правда, не догнали. К вечеру, когда выбрались на сухой берег, за спиной было только эхо шагов — своих собственных. Погоня или отстала, или пошла по ложному следу. Архип остановился, вскинул голову, прислушался. Потом кивнул сам себе.
— Отдохнём. Пантелей, разводи костёр. Маленький.
Нинка села на поваленную берёзу, стянула чуни — ноги размокли, побелели, как у утопленницы.
Архип опустился рядом, взял её ступню, начал растирать — грубо, но осторожно, не причиняя боли.
— Отпусти, — сказала Нинка, отдёргивая ногу. — Сама.
— Как знаешь, — он не стал спорить. Протянул ей сухарь. — Ешь. Завтра дальше пойдём.
— Куда? — спросила она в который раз.
— А туда, где нас не найдут. За Урал, может. Или в Сибирь. Леса большие, людей мало. Обживёмся.
Нинка взяла сухарь, но не ела. Смотрела на огонь — маленький, скупой, в котором, как ей казалось, догорала её прежняя жизнь.
— Архип, — сказала она тихо. — Ты ведь понимаешь: я не останусь. Я убегу, как только смогу.
Он помолчал.
Потом пересел ближе, обнял её за плечи — не как пленницу, а как усталого, близкого человека. Она не вырвалась. Слишком устала для борьбы.
— Убежишь, — согласился он. — Может, завтра, может, через год. А может, и нет. Лес большой, и без меня тебе не выжить.
Я тебя всему научу — грибы собирать, костёр в дождь разводить, патроны беречь. Ты сильная, девчонка. Ты справишься когда-нибудь. Но сейчас — побудь со мной.
— Зачем я тебе? — спросила она в темноту. — Ты убивал людей? Ты вор. Ты держишь меня против воли.
Зачем тебе такая?
Архип не ответил сразу. Только погладил её по стриженой голове — там, где волосы отросли на палец, мягкие, пушистые.
— Видишь ли, — сказал он наконец, — была у меня дочь.
Фроська. Умерла в голодный год на руках. Я тогда в себе что-то сломал. Пошёл воровать, потом убил человека — нечаянно, а потом уж понеслось.
И вот, когда тебя увидел — сперва хотел как заложницу, а потом понял: ты мне её напоминаешь. Такую же упрямую, с огнём в глазах.
И в то же время... — он запнулся. — В то же время ты для меня женщина. Я не старик, Нинка.
И ты красивая, хоть и худая. Я тебя не тронул пока, потому что не готова ты. Но время придёт — сама захочешь.
Нинка молчала, чувствуя, как горят щёки. Стыд, страх, и ещё что-то — непонятное, горячее, что шевелилось в груди при этих словах.
Она не хотела в этом признаваться, но внутри дрогнула какая-то струна.
— Ты меня никогда не бил, — сказала она вдруг. — Почему?
— А за что бить? — удивился Архип. — Ты не моя вещь.
Ты человек. И я тебя... люблю, что ли. По-своему. Зверино, страшно, — он усмехнулся криво.
— Но люблю. И не обижу. Никогда.
Нинка вдруг развернулась и уткнулась лицом ему в грудь — не заплакала, а замерла, чувствуя, как колотится его сердце. Грязная рубаха пахла дымом, потом и хвоей. И почему-то этот запах перестал быть отвратительным.
— Ты меня боишься? — спросил он, положив подбородок ей на макушку.
— Нет, — прошептала она. — Себя боюсь.
Он не понял. Или понял, но ничего не сказал. Только обнял крепче.
А костёр догорал, и угли тлели красными глазами. Рядом посапывали Пантелей с Лукьяном — им было всё равно. Они давно привыкли, что атаман делает что хочет.
Нинка не спала. Она лежала, прижавшись к Архипу, и думала о Машке — жива ли, нашла ли дорогу. О матери, которая, наверное, с ума сходит. О доме, куда, может быть, она уже никогда не вернётся. И о том странном, жутком чувстве, которое росло в ней к этому вору и конокраду.
«Люблю? — спрашивала она себя. — Нет. Не может быть. Он враг. Он украл мою жизнь».
Но предательское тепло его рук говорило другое.
Под утро Архип проснулся, посмотрел на неё — спящую, с открытым ртом, по-детски беззащитную. Осторожно поправил сползший мешок, укрыл её краем своего армяка. И шепнул, думая, что она не слышит:
— Девочка моя. Глупая. Прости, что не отпускаю. Не могу.
А потом поднялся, разбудил остальных.
— Идём. Светает.
И они пошли дальше — в глубь леса, на восток, туда, где дороги уже не было. Никто не настиг их. Ни в тот день, ни в следующий. Отряд из Лихова заблудился в болотах, потерял след и вернулся ни с чем. А Архип увёл Нинку так далеко, что даже старый Григорий лесник не смог бы найти.
Она шла рядом — злая, потерянная, но живая. И в её сердце, в самой дальней темноте, уже прорастало что-то новое — не любовь, не покорность, а странное, горькое смирение перед тем, что эту дорогу она выбрала не сама, но пройти её теперь должна до конца.
Продолжение следует .
Глава 5