САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ЧЕТВЕРГ, 11 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Домофона в подъезде не было. На его месте торчала пластмассовая коробка без кнопок, с обрывком провода, примотанным к трубе изолентой. Дверь держалась на пружине и закрывалась сама, но замок был сломан, и Миша вошёл, не нажимая ничего.
На первом этаже пахло варёной капустой. Батарея у лестницы была тёплая, он потрогал машинально, привычка с детства, когда в Купчино батареи зимой были чуть тёплые, а мать накрывала их мокрыми полотенцами, чтобы воздух не сох. Здесь батарея была горячая, и от этого запах был сильный.
Квартира № 1, первый этаж. Миша позвонил. За дверью зашаркало, долго звякала цепочка, и дверь открылась на ширину ладони.
— Кто?
— Уголовный розыск. Зарубин, восьмой отдел.
Дверь закрылась, цепочка звякнула ещё раз, и дверь открылась целиком. Женщина лет семидесяти, маленькая, в бордовом халате, тапочки на босу ногу. Волосы седые, забранные в пучок шпилькой. За ней в коридоре стоял телевизор на тумбочке, работал без звука, по экрану шли титры какого-то сериала.
— Здравствуйте. Вы знали Марину Резанцеву из четвёртой квартиры?
— Маринку? А что с ней?
Миша объяснил. Коротко. Женщина перекрестилась, отступила в коридор, потом вернулась.
— Я ж её третьего дня видела, в среду. Или во вторник. Нет, в среду. Она мусор выносила, я ей сказала, что у нас опять лампочку выкрутили на площадке, а она говорит, что это Гена из пятой, он их домой таскает.
— Гена из пятой?
— Пономарёв. Но он не убивал, он лампочки таскает, это другое.
Миша записал. Лампочки в одну колонку, Пономарёва в другую. Записывать ерунду он привык, потому что из ерунды иногда вылезало.
— Скажите, к Марине кто-нибудь приходил? Мужчина, может быть. В последние месяцы.
Женщина подумала, пожевала губами.
— Мужчина... Нет, я не видела. Но в восемь ложусь. Если он приходил позже, я бы не услышала, у меня слуховой аппарат, я его на ночь снимаю.
— А днём? В выходные?
— В выходные я у дочки на Гражданке. С пятницы до воскресенья. Каждую неделю.
Миша кивнул. Идеальное окно: с пятницы до воскресенья первый этаж пустой и слуховой аппарат снят. Лампочки выкручены. Он не записал этого в блокнот, но запомнил.
— Конфетки не хотите? — спросила женщина. — А то я вас без чая отпускаю, неудобно.
Она ушла в кухню и вернулась с блюдцем, на котором лежали четыре ириски «Кис-кис» в жёлтых обёртках.
Миша посмотрел на блюдце и взял одну.
— Спасибо.
— Кушайте. У меня внук их любил, а теперь не ест, говорит, зубы от них портятся.
Квартира №2. Не открыли. Миша позвонил трижды, постоял, послушал. Тихо. Он пометил в блокноте: «кв. 2 — пусто, повторить».
Квартира № 3. Старик с таксой на руках. Такса была рыжая, мелкая, с длинными ушами и мокрым носом, который тыкался в Мишину руку, пока старик стоял в дверях.
— Я тут с девяносто первого года живу, — сказал старик. — Маринку знал, хорошая была. Тихая.
— К ней кто-нибудь приходил? Мужчина?
— К ней вроде ходил кто-то осенью. Худой, в пальто. Я его на лестнице видел раза два. Может, три. Но лица не помню, он всегда вниз смотрел. Тут темно, сами видите.
Миша выпрямился.
— В каком месяце?
— Ноябрь, может. Или октябрь. Я плохо помню, Рекс тогда болел, я его к ветеринару возил, не до того было.
— Возраст?
— Чей, мой?
— Того мужчины.
— А, ну... Не молодой, не старый. Лет тридцать пять, может. Сорок. Пальто тёмное, длинное. Шапки не было.
— Что нёс?
Старик нахмурился. Такса зевнула.
— Сумку, кажется. Или мешок. Такой, знаете, как для картошки, только чистый. Светлый.
Холщовый мешок. Миша записал медленно, ровными буквами, чтобы рука не выдала. Рекс лизнул ему палец.
— Больше ничего? Голос, запах, обувь?
— Обувь... нет. Он тихий был. Шёл тихо, я его заметил, потому что Рекс заворчал на площадке. Рекс обычно не ворчит.
Миша записал про Рекса. Собаки иногда видят то, чего люди не замечают.
Квартира №4. Опечатана. Миша прошёл мимо, посмотрел на ленту. Криминалисты закончили вчера к шести, забрали образцы чая и чашки, щётки. Рамку тоже забрали, хотя пальцев на ней не было.
Квартира №5, Пономарёв. Открыл в майке, помятый, с запахом перегара. Да, живёт один. Нет, ничего не видел. Нет, не слышал. Да, лампочки он выкручивает, но только перегоревшие, у него коллекция, и это законно.
Миша не стал уточнять, что значит «коллекция перегоревших лампочек», и пошёл дальше.
С шестой по восьмую ничего. Кто-то не открывал, кто-то открывал и не знал Марину по имени. Дом был старый, шестнадцать квартир, четыре этажа, без лифта. Половина жильцов работала днём, другая половина слышала плохо и ложилась рано.
На втором этаже Миша остановился у квадратного окна в торце, где вчера стояла Воронина после осмотра. Стекло было грязное, в разводах. За ним двор-колодец, мусорные баки, «Нива» цвета хаки с разбитым зеркалом на том же месте. Камера над аркой, чёрная, на кронштейне. Он проверил вчера: камера была муляжом. Управляющая компания повесила её в двадцатом году «для профилактики», внутри не было ни платы, ни провода.
Миша постоял, сунул руку в карман, нащупал ириску, что дала старушка с первого этажа. Развернул, положил в рот. «Кис-кис», как обычно. Мир устроен просто...
Что он имел на этот час. Мужчина тридцати пяти - сорока лет, худой, в тёмном пальто, без шапки. Ходил к Марине с осени, два-три раза, таскал холщовый мешок. Лица никто не видел, камера оказалась муляжом. Домофон сломан и подъезд открытый. Идеальные условия для того, чтобы войти и уйти, не оставив ничего.
Он спустился во двор. Было холодно, около минус восьми. Снег шёл с утра и не останавливался, мелкий, сухой, похожий на крупу. На плечах парки за минуту собрался белый слой.
Миша достал "Айкос" и вставил стержень. Затянулся, индикатор загорелся зелёным.
И тогда он её увидел.
Воронина стояла у стены напротив, в чёрной куртке, без шапки, волосы мокрые от снега. Она не двигалась. Смотрела вверх, на окна четвёртого этажа, на Маринину квартиру, голову чуть запрокинув.
Снег падал ей на лицо, и она не стряхивала.
Миша стоял и смотрел на неё. Она его не замечала.
Чёрт. Она опять здесь. Стоит под снегом и смотрит в окно мертвой женщины, как на сцену, которую ещё не дочитала.
Глава 8
Начало